«Посмотрел бы я на тебя, когда бы ты попробовал этой жизни! — огрызнулся Майкл. — Как бы ты отказался, каким был бы гордым, если бы тебе предлагали семь миллионов за фильм! Если бы у тебя был дом в Беверли Хиллз! Если бы это был единственный шанс делать свою работу!»

«Я мечтал быть каскадером, — сквозь зубы ответил <i>тот </i>Майкл. — Я бы обошелся без миллионов».

«Ты не знаешь, что это такое, — вдруг догадался Майкл. — Это не просто работа. Ты не поймешь, пока не почувствуешь сам. Джеймс разглядел это в тебе, когда ты ничего не соображал. Ты прав… дело не в деньгах. И не в славе. Это — призвание. Его нельзя выбрать, от него нельзя отказаться. Когда ты впервые рассказываешь чужую историю, даешь ей голос, позволяешь ей говорить сквозь тебя — ты понимаешь, зачем ты вообще существуешь. Это переворачивает тебя. Каждый день, посвященный чему-то другому — это день, в котором тебя нет».

«Я знаю, зачем я существую! — обозлился <i>тот</i> Майкл. — У меня есть свои мечты!»

«Да ты всю жизнь боялся мечтать по-настоящему! Ты был уверен, что тебя не возьмут в актеры — с таким лицом! И решил, что хоть каскадером пробьешься — потому что с другой дорогой не справишься!»

«С какой дорогой? С твоей? — пренебрежительно спросил <i>тот</i> Майкл. — По пути со всяким говном? Да как-то мне на нее не хочется».

«Через десять лет ты все равно оказался бы на моем месте! — крикнул ему Майкл. — Ты и оказался! Посмотри, что с тобой стало! Кем ты стал! Посмотри на меня! Это — ты!»

<i>Тот </i>Майкл ничего не ответил. Он отвернулся, будто даже взгляд не хотел марать.

От беспомощности Майклу хотелось грызть себе пальцы, будто он мог, как лис, попавший в капкан, отгрызть себе лапу и вырваться на свободу. Но не было у него такой лапы, которую он мог бы отгрызть. Он сам был своим капканом.

«Это из-за тебя я оказался здесь, — с ненавистью подумал Майкл, вглядываясь в горизонт. — Это ты был слишком гордым, чтобы пойти к Джеймсу и сказать, что тебе нужны деньги. Он бы не стал упрекать! Но ты же не мог! Ты сам хотел справиться!.. Справился?! Доволен?!»

У него подогнулись ноги. Майкл опустился на траву, сел на колени, промочив джинсы. Натянул на голову капюшон, накрыл лоб руками. Хотелось скрючиться, как головастику, и так и остаться лежать.

— Это ты во всем виноват, — отчаянно прошептал он, будто тот, двадцатилетний Майкл, мог услышать. — Ты со своей гордостью. И нечего меня осуждать. Не смей меня осуждать!.. — крикнул он.

Он обвинял Джеймса в трусости, а сам — разве ему хватило сил прийти к нему за помощью? Или позвонить пять лет назад, чтобы все выяснить? Связи с Винсентом тогда было всего года два — подумаешь, срок. Отбил бы. Все бы повернулось иначе. Был бы шанс все исправить.

И чего ждал?.. Держал слово? Отговорка! Не в слове дело. Хотел, чтобы Джеймс пришел к нему, прибежал, прилетел, сказал — «Майкл, вау!.. Нет — ВАУ!.. Что с тобой стало, как ты изменился!.. Как я соскучился!.. Не спрашивай, что со мной было, как я прожил пять лет — это неважно! Важно, что ты стал крутым. Просто забудем пять лет, будто их не было, и начнем ровно там, где остановились. Ничего не было, я ни в чем тебя не виню, а если и винил — прощаю. Вот я, вот мой чемодан, я приехал, чтобы остаться».

А еще — молчал, потому что боялся узнать, как Джеймс прожил эти пять лет. Сколько в них было боли. Боялся попросить прощения за свою дурость. Боялся, что прощения не получит. Прав был Колин, во всем был прав — он дурак, который не видит дальше своего носа.

И что теперь?.. Теперь, когда Джеймс нашел человека, с которым ему хорошо — нужно все им испортить?.. Нужно отбить Джеймса, и… И что ему дать?.. Заставить его месяцами сидеть и ждать, пока Майкл работает на другой стороне Земли? Вырвать его из привычной жизни, чтобы самому не знать — чем он занят, что он делает, с кем общается?.. Вынудить его или сидеть месяцами без секса, или завести любовника?.. Или таскать Джеймса за собой по съемкам, как собаку — хотя он даже Бобби за собой не таскает. Что это будет за жизнь — вечные отели, кейтеринг, еда в контейнерах, суета, нервы, изматывающий график…

Здорово мечтать о том, как возвращаешься домой уставшим, когда тебе двадцать. Но когда тебе тридцать, и дома ты проводишь пару месяцев в год в общей сложности, как-то смотришь на вещи трезвее.

Пора было признать, что он потерял Джеймса — потерял еще тогда, десять лет назад. Никто не толкал его в спину, никто его не заставлял — он сам должен был сделать выбор, и он его сделал. И теперь ему оставалось только отпустить Джеймса и дать ему жить дальше. Спокойно. С тем, кто его любит. С тем, кого, скорее всего, любит он.

Повести себя хоть раз в жизни по-взрослому, перестать думать о себе.

Джеймс не заслуживал, чтобы Майкл вел себя с ним, как обиженная малолетка. Джеймс пожертвовал своей свободой, чтобы купить свободу ему. Не будь МакКейна, который отмазал его от причастности к банде и не дал судить, как члена группировки — сидеть бы Майклу в камере и смотреть на мир через телевизор. Джеймс дал ему возможность исполнить мечту, не позволил сломать жизнь тюремным сроком. Не быть за это благодарным — хуже, чем мудачество и эгоизм.