– Ого!

– Да, я иду в Медицинский.

– Хм.

– Ты, наверное, не представляешь, как это здорово быть врачом. Это просто великолепно, ни с чем не сравнимо. Врач всем нужен-и младенцу, и старику, и даже самому здоровому человеку. Ты знаешь, что чемпионов мира контролируют врачи, я уж не говорю о космонавтах, которые обязаны медицине.,.

– Ух ты!

– А как же. Все тренировки проводятся на основании научно-медицинских выкладок, под строгим наблюдением...

Гномик говорил с такой убежденностью, с такой внутренней верой, с такой горячей заинтересованностью, что Журка перестал подсмеиваться.

– Врач в любую минуту обязан прийти на помощь, не думать о себе, а думать только о страдающем чело^еке. Он должен знать много и много уметь. Выть другом, учителем, наставником. Кто-то сказал, правда, сказал о хирурге: "Врач должен иметь глаз орла, волю льва и сердце женщины..."

И вдруг этот задрипанный Гномик, этот хлюпик, которого никто из ребят не воспринимал серьезно, Над которым все вечно смеялись, этот постоянно освобождае*, мый от физкультуры зубрила, начал расти в глазах Журки, стал как будто выше ростом, шире в плечах, сделался силачом, великаном, гигантом. Журка прямо-таки физически почувствовал это, даже ссутулился, ни слова не сказал, но поддался Гномику, повернулся к нему сердцем, как подсолнух к солнышку, поняв, что в нем есть то, чего так не хватает ему, Журке: цель, будущее, перепектива, С того вечера они часто бывали вместе: шептались по углам, стояли у окна в школьном коридоре, вдвоем шлп домой, потом чуть ли не каждый вечер Журка ходил к Сашке книжки читать, про медицину конечно.

Казалось, все шло хорошо. И вдруг все рухнуло, всь стремления и мечты. На одной из тренировок Кондрашу заехали по носу. Хлынула"кровь. Журка увидел кровь и начал оседать, ноги как тряпки сделались, а перед глазами радуга поплыла.

– Знаешь... Понимаешь... Не могу, - сказал он на следующий день своему новому другу.

– Естественно,-согласился Сашка.
– Медицина не терпит слабых душ.

И опять остался Журка один как неприкаянный. Он старался не унывать. "Жизнь только начинается. Впереди много таймов..."

Но теперь, после разговора с отцом, он ясно понял, что был не прав: совсем не ерунда и не пустяк, с чего начать жизнь.

"Так можно и ни при чем остаться... Вообще на бобах. Вон сколько ребят совалось туда-сюда, то в легкую атлетику, то в гимнастику, то в футбол. И что? Фига из них вышла... Можно и в первом тайме так просадитьне отыграешься".

Он мучительно думал, стоя у окна в школьном коридоре, прислушиваясь к своему сердцу. А сердце молчало, точнее сказать, говорило: "Надо точненько подаваться", А вот куда подаваться - не подсказывало.

– Ну что, мыслитель?-услышал он голос Кольки Шамина.

– Понимаешь... Вот что.,.-Журка обернулся.- Ты куда надумал?

– А-а, - Колька беспечно махнул рукой.
– Была бы шея...

– Нет, все же... Это важно... Быть может, на всю жизнь.

– Стоп! Туба!.. Дома предок талдычит, здесь ты еще будешь..^ Давай лучше "шпоры" готовить.-Он озорно подмигнул.
– Споловиним?

Журка рад был оторваться от своих нелегких раздумий, ему ничего больше не оставалось, как согласиться с товарищем. И они вместе с Колькой Шаминым стали готовить шпаргалки к экзаменам.

* * *

Перед тем как выйти из парадного, Степан Степанович огляделся. Не хотелось ни с кем встречаться. Встреча с товарищами - это вопросы. А что отвечать? Рассказывать не о чем. Дело пока что не идет. К новой работе он еще не привык. Сверла все еще ломаются. А старые привычки еще сильны в нем, порой мешают работе.

За углом, как нарочно, он столкнулся с Куницыным.

– Привет рабочему классу, - пробасил тот и подал Степану Степановичу руку.
– Как оно?

Степан Степанович только пожал плечами.

Так случилось, что Степан Степанович устроился именно на тот же завод, на котором уже работал Куницын. И потому старый товарищ обо всем знал, специально интересовался делами Стрелкова. На это были у Куницьша свои причины.

– Говорят-не очень,-сказал Куницын.-Правда, это неофициально.

– Конечно, не очень, - признался Степан Степанович.
– Отвык. Да и... гражданка... Новый ритм. Но в общем-то все нормально, - повторил он любимое слово Ганны.

Куницын сдержал вздох. Ему самому служба не нравилась, и он проклинал себя за то, что в запальчивости поспорил и теперь вынужден нести свою долю. Он ожидал, что Стрелков пожалуется, и это хоть в какой-то степени сгладило бы его недовольство. Но Стрелков отвечал бодро и выглядел боевито. Куницыну сделалось еще муторнее. Странно получилось: он пошел на должность, у него все вроде бы нормально, а ему плохо, а вот у Стрелкова дела не идут, он еще инородное тело в цехе, а не унывает, вроде бы доволен.

– Легендарно,-после долгой паузы протянул Куницын, но не нашел, что говорить дальше. Жаловаться, во всяком случае откровенничать не хотелось.

У проходной они расстались, молча кивнув друг Другу.

В цехе еще было пусто, лишь кое-где у станков копошились рабочие, да в проходах, в отдельных углах стояли группки молодежи, и оттуда слышался громкий разговор, иногда прерываемый дружным смехом.

– Как жизнь, полковник?-спросил толстогубый Клепко. Он уже много раз пытался заговорить со Степаном Степановичем, пытался войти в контакт, как офицер с офицером.