– Природа-она из всех врачей врач,-подтвердил Степан Степанович.

– Еще могу весьма мудрую цитату подбросить,- продолжал Куницын, явно довольный произведенным эффектом.
– Это слова Джона Беллерса, и приведены они в "Капитале" у Маркса. Вот эта цитата: "Труд подливает масло в лампу жизни, а мысль зажигает ее".

– Труд подливает масло в лампу жизни...
– медленно, с восхищением повторил Степан Степанович.-Здорово сказано!

Куницын взъерошил усы, помедлил и произнес неожиданно:

– А не уйти ли тебе с завода, Степан Степанович?

Переход был настолько резким, предложение настолько нелепым, что Степан Степанович не воспринял его всерьез.

– А не сбрить ли-тебе усы; Платон Матвеевич?- спросил он с усмешкой.

– Я не шучу,-пробасил Куницын.-Я от чистого сердца.

Степан Степанович догадался: товарищу известна история с реостатными рамами.

"Работает сарафанное радио. Наверное, накрутили вокруг этого случая, раздули из мухи слона".

– Ты, собственно, о чем?
– спросил Степан Степанович.

– Брось прикидываться, - отмахнулся Куницын.
– Весь завод знает.

– Кроме меня...

– Ляпы делаешь... Не прижился...

– Ну и что? Бывало и похуже.

– Тогда война шла. И вообще, армия, служба - это совсем другое.

– Армия - другое, - подтвердил Степан Степанович.
– Я - тот же.

– Ты, может быть, и тот же,-согласился Куницын, - но жизнь другая. Все изменилось - техника, организация, люди. И выходит, ты отстал.

– Кое в чем - да. Но не это главное.
– Степан Степанович помедлил, решая-говорить ли ему до конца?

Но на душе было так тяжко, что он пооткровенничал:- Главное, что я не могу еще места своего найти, не привыкну к обстановке. Сделаю из хороших побуждений, а выходит не то. Вот поменялся с одним деталямибригаду подвел, а они... молодняк какой! Меня же...

Мою же работу...

– Вот видишь,-обрадовался Куницын.

– Вижу,-подтвердил Степан Степанович, но, уловив непонятную радость в голосе Куницына, тут же возразил: - Перемелется.

– Зачем это тебе нужно? Попробовал, убедился, увидел - не идет, так поступи мудро. Ты ж военный человек. Измени тактику. Отступи вовремя.

– Не привык. Уж извини, Платон Матвеевич, отступать не привык.

Куницын хлопнул себя по толстым ляжкам и начал растирать их, точно у него вдруг занемели ноги.

– Ты многого еще не знаешь.

– Чего ж это я не знаю?

– Одним словом... Я от чистого сердца.

– Нет, ты не уползай...

– Чего ты добьешься?
– вместо ответа повторил Куницын.
– И вообще.., Ну скажи, кто тебя осудит, если ты уйдешь с завода?

– Я. Я себе судья. Совесть меня осудит.

Куницын продолжал настаивать на своем:

– На Украине кажут: упэртый. Вот ты и есть "упэртый". При чем тут совесть? И. почему бессовестно, если, скажем, ты перейдешь с одного завода на другой? Те* перь у тебя есть некоторый опыт. Учтешь ошибки. Тебя никто не осудит, честное слово.

Степан Степанович посмотрел на него пристально, пожал плечами.

– Или ты не понимаешь, Платон Матвеевич, или еще что? Серьезно там ко мне относятся или не серьезно, я не разбирался. Но сам я стараюсь, и на меня люди смотрят.

– По-моему, ты преувеличиваешь, - не отступал Куницын.
– Обходились там без тебя и дальше прекрасно обойдутся.

– Без меня -да, но я без завода не обойдусь. Теперь тем более... Теперь я вроде в большом долгу... Моральном... А трудности... Что ж. Преодолею. Не впервой.

Зачем же отступать?

– Не знаешь ты всего, - повторил Куницын.
– И зачем тебе это? Всё на нервах. Неизвестно еще, чем все кончится. А ушел, и все.

– А это?! Красная книжечка! Она что-нибудь значит?
– сердито спросил Степан Степанович.- Или она сама по себе, мы-сами по себе? Партбилет, говорю?!

Куницын не ответил, не мог быть откровенным, не мог рассказать о стычке с Песляком, о его поручении и о своих терзаниях. Он и до сих пор не знал, как поступить ему. Как сделать так, чтобы и с Песляком помириться, и Стрелкова не подвести? Но сегодня блеснула спасительная мысль. Куницын подумал: "Вот выход. Сговорить Стрелкова уйти с завода. Уйдет-вопрос сам собой снимется с повестки..."

– Я от чистого сердца, а ты...
– буркнул Куницын.
– Инфаркт вот схватишь, легенда.