Он покраснел и переступил с ноги на ногу.

– Садитесь. Каким это вас одеколоном надушили?

– Не знаю, - небрежно ответил Журка и опустил глаза.

Он сказал неправду. Надушили "шипром". Сам просил, и побольше чтобы. На рубль пятнадцать накапало.

Ганна молчала, давая ему возможность прийти в себя, и тем временем разглядывала его новый костюм. Сегодня он приоделся: на ногах коричневые полуботинки, наверное сорок пятый размер, не меньше, серые брюки без манжет, с аккуратной стрелочкой (сам гладил или мама?), белая "бобочка" с молнией, очень к лицу ему. "Свеженький, чистенький, только книги все так же, как мяч, растопыренной пятерней из-под низу держит".

– Что прочитали?
– спросила Ганна.

– Да тут... "Восемь лет среди пигмеев".

– Я про экзамены.

– Л-а... Так... Английский. Текст переводил,-солгал Журка, потому что уже несколько дней не занимался. Не мог.

– А куда все-таки поступаете? Надумали?

– Еще нет.

– Да как же так можно? Надо ж документы подавать.

– Подали. В Текстильный.

– А говорите-не выбрали.

– Это так...-он-хотел сказать: "мама все", да хорошо, что вовремя остановился.

Ганна покачала головой.

– Слушайте, Витя. Вы какой-то несерьезный. Как же можно подавать документы в институт, если он вам не по душе? Это ж не шутка. Это профессия. Это на всю жизнь.

Он уже привык к ней, освоился и потому сказал то, что думал:

– Все-таки лучше учиться, чем ишачить.

Он даже не понял сначала, что же такое произошло, чем он обидел ее? Ганна резко повернулась, посмотрела на него в упор, и глаза у нее вновь заблестели гневно.

– Как вы сказали?

– А разве не слышали?

– Нет, повторите.

– Ну, в общем учиться лучше, чем... чем идти на производство...

– Нет, вы повторите то слово.

Журка тотчас вспомнил отца, его обиду, его пощечину, вспомнил переживания, стыд, побег из дому. И все из-за этого слова. Столько неприятностей из-за одного слова! И опять оно, подлое, сорвалось с языка.

– Я прошу вас повторить это слово, - настаивала Ганна, не спуская с него гневных глаз.

– Извините... Я не подумал...

– Нет, вы повторите.

– Я сказал... ишачить... Извините, я не хотел.

– А теперь объясните, что это значит?

– Ну, работать хуже... Не то чтоб хуже, а это...

Тогда зачем десять лет учиться?

Ганна перебила его:

– Значит, образование не позволяет? А я вот семь классов кончила и ремесленное. И теперь на заводе, у станка, на грязной работе.

– Ну, зачем вы?

– Нет, слушайте. Я хочу, чтобы вы знали, с кем имеете дело. Вы, наверное, посчитали меня за эту... Как там у стиляг называется? "Фирменная девочка"...

– Зачем вы...

– Да вы не думайте. Я не оправдываюсь. Я горжусь своим званием и своей работой. А таких терпеть не могу.

"Ишачить". Какое слово придумали. Значит, мы ишаки, а вы счастливые лошадки, этакие беленькие, на парад только. А между прочим, вы хоть раз видели живую лошадь? Ей подковы нужны. Без них она не пойдет. А подковы мы делаем. Вот этими руками.

Журка посмотрел на ее руки, очень красивые, с удлиненными пальцами, с тонким запястьем, и в то же время-твердые, с тщательно подстриженными ногтями.

Ему вспомнились руки отца, все в узловатых шрамах, как в наклейках, и то чувство, что он испытал однажды, вновь вспыхнуло в нем, и захотелось тотчас прижаться к ее рукам, погладить, попросить прощения.

– Вы так. Накипь. Пена, - продолжала Ганна.- Вон сколько ее... Видела вашу "работу"! Пришел маляр, покрасил скамейку, затратил краску, время, труд, а вам это ни к чему. Вы свои пятерни решили увековечить.

– Я ж этого не делал!
– взмолился Журка.

– Вы стояли тут же и молчали. Значит, одобряли.

Теперь понятно, почему вы так поступили. Ишачить!..

Ей показалось обидным, что она приняла этого типа за хорошего парня.

Ганна встала и произнесла повелительно:

– Вот что. Сейчас же уходите. И больше не смейте показываться мне на глаза.

– Извините,-сказал Журка, склоняясь перед нею, будто ожидая удара.

– Слышите?! Уходите. Нам не о чем больше разговаривать. Я терпеть не могу людей, презирающих труд.

– Я ж не хотел. Клянусь.

– Уходите.

Он стоял такой покорный, беззащитный, такой растерянный, что на мгновение Ганне сделалось жаль его, но тут же она вспомнила это мерзкое слово и поборола жалость.