Шрифт:
– Хорошо. Расскажи мне про смерть. Какая она?
Я не знал, но все равно попробовал – мол, бояться не надо, умирают все, – а девочка перебила:
– Нет, глупенький, я спрашиваю не про умирание; этим я всю жизнь занимаюсь. Что такое смерть?
– Я… Я не могу ответить.
– Почему? Ты не знаешь?
– Наверное, каждый знает. И… и, наверное, не знает никто. Я… я думаю, трудно принять ответ, когда ответ – ничто.
Она кивнула – ни дать, ни взять учитель, чьи ученики наконец-то усвоили важный урок.
– А как выглядит Смерть? Ну, твой шеф.
– Я встречался с ним только раз.
– Значит, он – он?
– Нет. Хотя я воспринимаю его именно так, каждый видит Смерть по-своему. Для кого-то это – фигура в черном, а для кого-то – женщина с бледным лицом. К одним приходят древние боги, к другим – дьявол, а к третьим – ангел. К одним является возмездие, которое постоянно их искало, а к другим – давно утраченный брат. Всегда по-разному, и облик Смерти для каждого уникален.
– А Смерть видят все?
– Под конец – да.
– Но ты же человек, ты не можешь посетить всех-всех умирающих.
– Не могу. Я – любезность; меня посылают раньше начальника в особых случаях. Иногда я прихожу предостеречь, а иногда – выказать последнее уважение.
– А со мной как? – спросила девочка.
– Думаю… Думаю, к тебе меня прислали выказать уважение. Обычно я этого не знаю, но… Мне кажется, так.
Она не плакала, эта девочка в больничном балахоне. Погрустнела она лишь раз: когда подумала о том, что теперь делать ее семье. Я встретил родителей девочки – нечаянно столкнулся с ними на выходе из палаты, и у меня не хватило духу рассказать им, кто я и зачем я приходил. Их имен в моем календаре не было, и я не чувствовал себя обязанным… Я просто боялся. Убеждал себя: своей откровенностью я не выкажу им уважения; не выкажу его так, как того хотел бы мой начальник. Девочке мое присутствие открыло правду, но для родителей эта правда стала бы… В общем, я ушел без оглядки, только они как-то все поняли и заплакали – нет, хуже, они старались не плакать, ради дочери старались вести себя как ни в чем не бывало, поэтому заплакали они в коридоре, потом вытерли слезы, надели улыбку и шагнули к дверям палаты. Я… В моем деле нужно уходить без оглядки. Я – не Смерть. Я навещаю живых, и когда я их покидаю, живые по-прежнему живы, и… и потом является он. Я, наверное, трус. Когда я устраивался на работу, то считал себя смелым.
Теперь девочка уже, конечно, умерла. Я не видел, как это произошло, я не думал об этом с тех пор, и вот пожалуйста.
Вот пожалуйста.
Глава 25
– Единого мнения насчет климатических изменений не существует. Нет, серьезно, послушайте, просто горстка левых лоббистов и заграничных активистов хотят сократить в Америке промышленность и рабочие места, просто…
– Человечество загрязняет атмосферу углекислым газом, да и вулканы…
– В прошлом году мы мерзли!
– Промышленные технологии, людская изобретательность, способность человека формировать собственную судьбу и судьбу планеты…
– …благословенный остров, душистый воздух, виноградные лозы, вино из центральных графств – ну разве не прекрасное будущее?
– Опустынивание…
– Создайте дымовую завесу из серы, и это возымеет эффект, эквивалентный…
– Конец ли это мира? Нет. Мир выстоит. Конец ли это человечества и тех видов, что живут благодаря гармоничному балансу тепла, газа, воды и питательных веществ – балансу, который поддерживает глобальная биосфера? А вот это уже вопрос поинтересней.
– Нет. Положа руку на сердце – нет. Твои слова не изменят моего мнения.
Я должен был тебя поддержать.
Слова из письма профессора Уле к Свену Аглуккаку.
Письмо было обнаружено после смерти профессора в его бумагах.
Глава 26
После.
Во льдах
где лед крошился и исчезал в никуда
где вода спешила к морю
вода сбегала с мертвого черного камня
Патрик говорил:
– Меня в Нууке ждет самолет, я лечу в аэропорт Ла-Гуардия. Приглашаю вас на борт.
Чарли отвечал:
– Спасибо. Нет, – и не знал, что еще сказать.
Никто не искал тела Уле под обломками крошащегося мира. Когда-нибудь, шепнул медик с вертолета «Скорой помощи», когда-нибудь тело случайно обнаружат у кромки воды – может, оно даже полностью уцелеет. Или его унесет в море, и профессор исчезнет навсегда, и это, наверное, к лучшему.
Свена под руки довели до вертолета, усадили. Свен ничего не говорил и ничего не замечал, поэтому он был удивлен, когда вертолет сел на окраине Оунавика. Встречать Свена пришел весь поселок. Ане укутала мужа одеялами, и его почтительно, бережно, без речей и церемоний, повели домой.
Чарли из вертолета не вылезал. Вновь идти к этим молчаливым людям казалось неуважительным, да и работа вестника была выполнена.
В больнице в Кекертарсуаке дежурили двое докторов и один медбрат, который работал еще и рыбаком и, по его признанию, не мог похвастать высокой квалификацией, но знал достаточно; акушерка разбиралась в этих делах лучше, однако ее вызвали в прибрежную деревню в семидесяти милях к северу.
Чарли сидел на краю койки в притихшей палате, среди чужих людей, и давал себя щупать и колоть. Ему посветили в глаза, обследовали ноги, обследовали руки и в конечном итоге велели: