– Отцы родные! Ты это брось! Не подменяй так грубо: я в Средневековье не колдунов люблю, а как раз способы борьбы с ними. Попрошу как-нибудь различать!

К ним на берег из солнечного сосняка донесся призыв. Потом появился и сам именинник - в новой цветной рубашке и белых шортах. Валька, с утра умытый и расчесанный, просто не знал, куда деться от свалившегося на него внимания. А держать руки в карманах отец запретил настрого. И куда их теперь?

– Пойдемте! Вас зовут.

Они даже очень поспешно встали, заговорщицки переглянулись и, сглатывая слюнки, гуськом отправились по каменной тропке к дому. По ранжиру: впереди отец Владимир, потом Глеб, потом Анюшкин, и замыкал Валька. Отец Владимир стал подначивать малого:

– Вальк, а ты чего сегодня такой важный? И одет... как лорд. Есть такой в Великобритании министр, не помню чего-то. У нас, славян, он бы выше прапорщика не поднялся - из-за своей фамилии. А у них - министр. Слышь, Валька? Лорд Джопельсон.

Именинник сник и приотстал.

Стол - вернее, его символ - расположился на поляне. Прямо по траве были расстелены несколько брезентов, покрывала, скатерти и одеяла. Вместо блюд листья лопуха, фанера и досточки. Посуда в стиль - от огромного черного чугунка до тонких фарфоровых японских блюдец. И, соответственно, кому ложки-вилки, а кому - деревянные и костяные палочки. Широко по кругу седалища из плоских камней. Главное украшение - привезенный с собой отцом Владимиром самый настоящий старинный самовар: угольный, сияющий начищенными завитушками и парижскими медалями... Гостей уже ждали сам шеф-повар Семенов, главный его оппонент-помощник и кладовщик Тая, вернувшиеся из ситуации выживания девушки-спортсменки, две близкие Вальке по возрасту девочки отца Владимира, и приехавшая старшая дочь Семенова Алевтина. Строгая такая, правильная на вид шестнадцатилетняя барышня.

– Да! Слышь, раз никак равновесия между женским полом и мужским не получается, то давайте, гости дорогие, проходите и садитесь по симпатиям и вкусам: туда - мясоеды, сюда - вегетарианцы. Поста сейчас нет?

– Нет. Но давай помолимся. Кого не корячит.
– Отец Владимир весело оглядел присутствующих.
– Иконы нет?

– Есть.
– Глеб кивнул головой в сторону дома.
– Там.

– Кто вперед? Живо несите!

Валька и старшая дочка отца Владимира побежали на веранду. Глеб вдогонку:

– У меня на постели! В головах.

Все как-то смутились, стоя вокруг "стола", молчаливо ждали. Анюшкин, чтобы разрядить:

– А какая? Икона-то?

– Святой Николай Можайский.
– Глеба аж дернуло.

– Это... Бабы Тани? С мечом?
– отец Владимир просто пронзил его взглядом.

– Да. Я ее вам в храм отдать хочу.

Все с любопытством уставились на него. Пришлось чуток раскрыться:

– Удивительно: горело вокруг, а икону не трогало.

– Как раз наоборот! Самый стандартный случай!
– начал было Анюшкин.

Но гонцы уже возвращались. Валька нес доску над головой, и только теперь его новый, чистый наряд не вызывал сомнения соответствием торжеству момента. Это и отца Владимира задело:

– Семенов, а как твой сын хорошо с ней смотрится. Ты когда его ко мне в служки отдашь? В алтаре помогать?

Семенов покосился на учениц:

– Ты хоть при девушках не нарывайся.

– Ну-ну. Не нервничай.

Пока отец Владимир читал "молитвы перед вкушением", Глеб, стоявший у него за спиной, краем глаза забавлялся на то, кто как крестился: Анюшкин и дети - серьезно, барышня Аля - легко, привычно, Тая перекрестилась только раз в начале, а потом все прятала глаза и "терпела". А Семенов словно проводил сам с собой кумитэ в полконтакта: после каждого раза - как после глупо пропущенного удара - опуская свою огромную руку, обиженно морщился. Его девушки повторяли движения учителя с отставанием в полсекунды... Интересно, а как смотрелся со стороны сам Глеб?

Салаты салатами, пусть и с обязательными в этих местах соленым папоротником и холодной олениной, а вот шурпа... Шурпа - о!
– из вчера утром зарезанного соседом молоденького барашка, специально для этого случая целые сутки без соли и воды томившаяся в русской печи. Пока сладкое, жирное мясо не стало нежнейшим студнем. Оно мгновенно заполняло всю полость рта, слегка застывая корочкой на небе, и требовало: еще! Еще, еще... А бедные девчонки, которым после пяти дней голодания и холодания разрешили тоже "попробовать это", просто пьянели на глазах. Хотя спиртного и не было. Выяснили: никто в принципе не отказывал себе, но и не жаждал. Первые минут десять насыщались под междометия. Потом пошли подобия коротких тостов, но без точек. Потом... Был один интересный нюанс застолья: Семенов уступил свое право главного голоса отцу Владимиру. То есть он иногда все же дергался, пытаясь что-то начать утверждать, но тут же сникал. А если и обращался, то только полушепотом, и то лишь к сидящему рядом справа Глебу. А отец Владимир вовсю глагольно царствовал, поставив Анюшкина на социальную роль своего придворного "шута"-правдоруба.

– ...Во-первых, любая совместная трапеза, отцы родные, это трапеза любви. Все равно, что там на столе. Здесь вот любовь - самый главный закон застолья. Его оправдание. И тут тайна: не ритуал, не табу на единую пищу с чужаком или чужеверцем или, наоборот, терпение гостя, даже если он враг. Стол - это дары земли, дары мира, поэтому делится он не законом, а любовью. Главное в угощении - причина!.. Так вот, Валентин, ты сегодня и есть тот самый столп любви, на коем и стоит весь окружающий нас мир. Понял, рядовой?

– Так точно!

– Молодец. Кстати, Анюшкин, ты почему не ешь? Не любишь кого-то из нас?

– Вот вы с Семеновым - большие люди. Вам и положено много любить. Быть лидерами. А я так, вечный аутсайдер.

– Ого, ты уже иностранными словами раскидываешься! А почему тогда все лидеры маленького роста: Наполеон, Ленин, Сталин?

– Ельцин, Буш?

– Ладно, поймал. Но героическое начало все же в маленьких. Как в Суворове.

– В Петре Первом?

– Ну... Девочки, положите ему чего-нибудь. Надоел он мне.