Когда вздохи перестали помогать, я сделала самую ненавистную вещь на свете.

Я попросила таксиста включить самую грустную песню «Братьев Эверли» так громко, чтобы не было слышно звука сирен от проезжающих мимо полицейских машин. И самое главное, моих рвущихся наружу всхлипов.

Рузвельт.

Почему Рузвельт?

Я сидела, уткнувшись носом в книгу с автобиографией.

Тот самый Рузвельт, светящий своим лицом cгоры Рашмор между Томасом Джефферсоном и Авраамом Линкольном, двадцать шестой по счету президент Америки, который носил пенсне и напоминал мне улыбчивого библиотекаря-лепрекона на форзаце учебника по истории.

Он толкал пафосные речи на заседаниях Конгресса США в просторном кабинете с прекрасным видом на Вашингтон. Но я уверена, что он бы никогда не сказал ничего обнадеживающего в Мидтауне, в проклятом гетто, где умерли сказки и мысли о великих свершениях. Где не работают светофоры, по ночам с перебоями горят фонари, на улицах сушат белье и устраивают потасовки, а в домах после комендантского часа смотрят новости криминальных хроник, надеясь не увидеть в репортаже члена своей семьи. Где никому нет никакого дела до урегулирования марокканского кризиса или заключения Портсмутского мира.

Рузвельт родился в аристократической семье, в то время как от моей родни даже и не пахло благородным происхождением. Он учился в Гарварде, а моей успеваемости едва ли хватит, чтобы закончить школу. Он совершил путешествие по Европе после окончания университета, а я только пару месяцев назад поняла что Швеция и Швейцария — это два разных государства.

Я не Рузвельт. Я просто Тэдди. Я безнадежна и застряла здесь с Хайдом, который уже десятый раз подряд зовет меня по имени.

— Ало-о! Ты намеренно меня игнорируешь? — пока он негодовал, кончик сигареты между его губ скакал вверх-вниз.

— Нет, извини. — я взяла зажигалку и, укрывая пламя от ветра, подожгла другу сигарету. — Просто зачиталась.

Спустя полторы недели Хайда наконец-то выписали из больницы. В районе семи часов вечера мы сидели на скамейке, на окраине больничного сквера. Если быть точнее — это я сидела на скамейке, а Хайд отказался вылезать из инвалидного кресла на колесах и снимать с ног клетчатый плед (даже несмотря на палящее солнце). Кроме того, он напялил какую-то странную плетеную старушечью шляпу с кучей прилепленных на нее огромных искусственных цветов. Попытки спрятать образовавшийся за неделю неудачный цвет волос за уродством нового головного убора превратили Хайда в Северуса Снейпа, переодетого в бабушку Невилла Долгопупса.

Слава богу, с минуты на минуту должен был приехать Джек и спасти меня от этого позора.

— Ты меня пугаешь. У тебя какой-то вирус? Инфекция? — Хайд выдохнул струю дыма. — С каких пор ты вообще читаешь? И что это за старый хрыщ на обложке?

— Теодор Рузвельт.

— Как этот чертов Рузвельт может быть важнее меня? Ты не слышала, что я говорил?

— А ты снова рассуждал о чем-то вечном и возвышенном?

— Конечно! Вот скажи мне, ты когда-нибудь пыталась загипсованной рукой побрить подмышку?

Я закатила глаза, готовая зарядить ему книгой по лбу.

— Нет.

— Никогда и не пытайся.

— Хорошо. К чему мне вся эта информация?

— К тому, что быть геем ужасно сложно. Одноруким геем, так тем более. Понимаешь, о чем я?

— Хайд, ты что, просишь меня побрить тебе подмышку?

— Боже упаси, конечно, нет! Ты со своей ногой-то еле справляешься, — Хайд в испуге покачал головой, но спустя минуту молчания все-таки произнес: — Хотя один разочек я бы все-таки рискнул…

— Хайд! — скривилась я.

— Тэдди, ты бы видела, какой там разросся кошмар! Сплошные сорняки и дикие кустарники. Не просто дикие, я бы сказал, ядовитые! Если все эти волоски превратятся в змей, я стану самой уродливой версией Медузы Горгоны в истории.

Вздохнув, я отложила на скамейку наполовину прочитанную книгу и вытащила из кармана шорт телефон. Автоответчик был пуст, как и папка со входящими сообщениями.

— Тэдди?

— Ладно-ладно, — сдалась я. — Я побрею тебе подмышку.

Хайд умудрился щелкнуть меня по носу, привлекая к себе внимание. Потушив сигарету о спинку скамейки, друг выкинул докуренный бочок на тротуар.

— Позвони ему. — сказал он.

— Зачем? — я прекрасно знала, что он имел в виду Артура.

— Ты только что согласилась побрить мне подмышку. Ты не в себе. Позвони ему, Тэдди.

— Не могу, — замучавшись пялиться на треснутый экран телефона, я швырнула его к книге.

— Почему?

— Потому что я с ним не разговариваю. Мы поссорились.