— Ты знаешь, мне земля повсюду

Напоминает те холмы…

У меня тогда был период увлечения Осипом Мандельштамом. Можно было, конечно, и про синичку, и про зоопарк рассказать, но я знала, что мама любит, когда я делаю достаточно взрослые вещи. А мне очень хотелось её порадовать. Отца не было уже несколько месяцев, и я чувствовала её чёрную тоску, которая с каждый днём словно вытягивала из неё силы. Она никогда не обвиняла меня ни в чём напрямую, лишь просила ещё немного постараться. Что, впрочем, никак не мешало мне принимать всю вину на себя. Ведь он же не шёл к нам, потому что я была не достаточно хорошей дочерью, не так ли? Но об этом потом. А сейчас я сдаю вступительные экзамены в музыкальную школу.

Обалдевшая педагог несколько раз моргнула глазами, пытаясь осознать мой литературный выбор, на что маме оставалось лишь самодовольно хмыкнуть. Затем женщина взяла на фортепьяно ноту «ля» и попросила меня её пропеть. В этот раз на педагога как на дуру смотрела уже я. Постепенно мелодии стали усложняться, но для меня всё было слишком легко. Педагог отчего-то злилась, видимо ей не нравилось уступать моей маме. Поэтому, уже в конце смотрин она выдала небольшой отрывок из какого-то произведения. Отчего-то у меня из памяти совершенно вылетело воспоминание о том, что это был за кусок, но зато всё остальное достаточно прочно врезалось мне в голову, потому что имело вполне судьбоносное значение.

Педагог сыграла свою мелодию.

— Пропой, — потребовала она от меня.

— Не буду, — впервые упрямо засопротивлялась я.

Женщина победно взглянула на маму и ради интереса всё же спросила у меня:

— Почему?

— Вы ноту неправильную взяли. Вы сыграли так… А надо было вот так…

Выражение лица мамы в этот момент я не забуду никогда. Она ликовала.

Так я и попала в музыкальную школу. Правда, уже не в ту, в которую мы пробовались. Светлана Викторовна решила, что я слишком хороша для них, и нашла мне совершенно другое место.

Родительница с новыми педагогами долго выбирали между скрипкой и фортепьяно, в итоге остановившись на последнем. После чего начался совершенно новый этап моей жизни.

— Но можно я не буду про это рассказывать? — прошу у Чернова.

— Почему? — удивляется Стас, впервые за последний час продемонстрировав хоть какую-то эмоцию.

— Потому что это совсем другая история. Я и музыка. А мы вроде бы как о родителях.

Он молчит, и я тоже. Надо же, я рассказала ему ещё далеко не всё, а уже чувствую себя опустошённой и уставшей. Да и Стас со своими непонятными реакциями. Вроде как не отталкивает, но и не говорит ничего. Неужели, я и в правду в итоге окажусь противна ему?

– Я знаю… — вдруг выдаёт он.

— Что?

Чернов мнётся, но потом всё-таки отвечает.

— Про твои успехи. Про то, что ты играла, выступала… Побеждала, — после этого он делает долгую паузу, а я, задерживая дыхания, жмурюсь как от удара. — Я читал про тебя в интернете.

Мне плохо. Мне очень-очень плохо… Я так долго и упорно пыталась уйти от своего прошлого, стать другой личности. А тут… пара кликом мышкой и всё, ты опять, не ты… а твоё прошлое.

— Злишься? — неправильно трактует он моё молчание.

— А должна?

— Не знаю. Просто, я узнал это всё не от тебя. И без твоего разрешения. Но я должен был… Мне надо было. Понимаешь?

Сказать на это мне просто нечего. Я встаю с кровати, аккуратно отодвигая от себя Боню. Время уже давно перевалило за три. Должно быть, у Чернова уже вовсю утро. Но он отчего-то не спит, предпочитая выворачивать мне душу наизнанку.

— Вера, — зовёт он меня.

– Стас, а почему ты мне ничего не говоришь? Почему только спрашиваешь? Ты же сам просил, чтобы я тебе всё рассказала. А теперь ты злишься. Я слышу это по твоему голосу. Если я… тебе неприятна, то давай тогда покончим с этим… Вообще со всем.

Пока он не успел ответить мне что-нибудь, я опять жмурюсь, так, если бы это было способно защитить меня. Но ведь от себя не уйдёшь, правильно?

— Я злюсь, — напряжённо подтверждает Чернов. — Я очень злюсь. Но не на тебя, а на твоих родителей.

Ему сложно говорить, в чём-то даже сложнее, чем мне. Я-то почти двадцать лет живу со всем этим, а он впервые сталкивается… со всей этой хернёй.

– Я тоже злюсь… на них.

Но злость пришла не сразу. Далеко не сразу.

Первые пару лет в музыкальной школе пролетели для меня на одном дыхании. Я полюбила инструмент, я полюбила музыку. Это был отдельный мир, в котором была только я и удивительное таинство искусства. Мелкую меня долго трясло от непонимания, как возможно такое, что из отдельных нот, из отдельных движений, из отдельных закорючек на бумаге может рождаться ТАКОЕ.