Классическая музыка часто кажется детям скучной и неповоротливой. Но для меня это было сродни с космосом — пространство гармонии, целостности и чудес. А ещё свобода. Несмотря на периодическую боль в спине и ноющие пальцы, тонны зубрёжки и многочасовые занятия с педагогами, я была свободна в своём новом мире. Я могла по полдня проводить за инструментом, не замечая ничего другого. Лучшей наградой за музыку являлась сама музыка.

Ну вот, не хотела говорить про это и не удержалась. Но это важно.

Я не была несчастным и забитым ребёнком, хотя бы просто потому, что мне не было дела до того, что происходило вокруг меня. У меня было моё фортепьяно, и на тот момент большего мне не надо было.

Отец то появлялся, то исчезал из нашей жизни, не забывая на прощание чмокнуть меня в белокурую макушку. Мама всё так же улыбалась и обещала всё тоже, что наше с ней время ещё наступит. Я, увлечённая своими делами, слушала её в пол-уха и послушно кивала головой.

А потом я влюбилась. Очень нелепо, очень скомкано и очень искренне, как это только может быть у детей.

На этом месте Стас недовольно запыхтел в трубку, чем невольно заставил меня улыбнуться.

Шла с музыкальной школы в своих светлых брючках и папкой с нотами. А тут он, рыжий, конопатый и смешной. Не знаю, откуда выскочил, но уже через пару секунд после его появления я оказалась по уши обрызгана водой из грязной лужи. Больше всего, конечно же, досталось брюкам.

Рыжий стоял рядом, растерянно почёсывая свой затылок.

— Ё-моё… — философски изрёк он.

А я трагично шмыгнула носом, обиженно выпятив нижнюю губу.

— Только не реви, — напрягся парень.

— Угу, — пообещала я и со всего размаху треснула его своей папкой по голове.

Мы потом ещё долго собирали мои ноты, которые веером разлетелись по всему двору, окончательно вымазавшись в грязи. В тот день я впервые пришла домой с часовым опозданием в мокрых и безнадёжно испорченных брюках. Маму тогда чуть кондратий не хватил от вида того, что стало с её идеальной дочерью.

Парень оказался нашим новым соседом. Не знаю, как случилось, что мама допустила нашеу дружбу, но факт оставался фактом. Рыжий как ураган ворвался в мою жизнь и остался в ней на долгие-долгие годы. Наверное, сыграл тот момент, что жил наш новый сосед со своей бабушкой — известной арфисткой, которая была лично знакома с Константином Валерьевичем. Отец одобрил, а мама не стала спросить.

А зря. Вера Григорьевна была совершенно колоритнейшим персонажем. Даже не знаю, как правильно её описать. Сам Рыжий рассказывал про свою единственную родственницу так:

— Слышала песню Гарика Сукачёва «Моя бабушка курит трубку»? Так вот, моя бабушка ещё хлеще.

И Вера Григорьевна действительно готова была дать фору не только Сукачёвской бабуле, но и всему остальному миру. Она не только курила ядерный Беломор или пила алкоголь, не то что рюмками или бокалами, а самыми настоящими стаканами, причём обязательно гранёнными. Она смачно ругалась матом, да так, что все местные дворники и алкаши выстраивались в постойке смирно.

При этом она действительно было талантливейшей арфисткой, создающая удивительно нежную, тонкую и до безумия красивую музыку.

— Тёзка, — учила меня жизни Вера Григорьевна, — запомни, музыка — не главное, у настоящего человека в жизни должно быть что-то ещё.

— А почему тёзка? — удивлялась я. — Я же Вероника.

— Потому что, тот же хрен, только вид сбоку. Но вообще, ты неправильный вопрос задала.

— Надо было спросить про главное в жизни?

— Правильно! Отчего же не спросила?

Я застенчиво пожимала плечами, словно меня поймали на чём-то плохом. Вера Григорьевна тяжело вздыхала и бурчала себе под нос что-то о том, что совсем ребёнку мозги затрахали.

Но однажды я всё-таки отважилась задать нужный вопрос.

— Так что же самое важное?

— Отношения. Отношения — самое главное. С людьми, с миром, с самой собой.