...Ларра вырвала руки, что есть силы толкнулась и послала себя вперед. Мальчик был готов к чему угодно: к визгам, ахам, судорожным хватаниям за пальцы, даже на худой конец к обмороку - такое тоже изредка случалось в его практике. Бог знает, к чему еще он приготопился. Но уж никак не к такому вот хладнокровному и нахальному порыву. Пока он бессильно махал кулаками, Ларра продолжала возноситься, сделала "ласточку". Крутануть сальто или хотя бы вращение вьюном она все же не рискнула - лет двадцать не прыгала, отяжелела, утратила гибкость. Но все же кое-какую технику тело хранило. Да и разгон, запас высоты - век бы птицей парить над деревьями в снеговых малахаях, над ледяными окошками катков, над голубыми лощинами лыжных трасс.

Реакция у мальчишки была отменная. Что-то рвануло Ларру сразу за спину и за ноги - Лин задействовал гравистаты. Спуск замедлился, перешел в горизонтальный полет...

– Приходите чаще, из вас выйдет хорошая прыгунья, - серьезно сказал Лин, приземлившись рядом.

– Я подумаю, - в тон ему ответила Ларра.

Улыбалась она всю дорогу до выхода из парка. Улыбалась в температурно-шлюзовом коридоре, оглядываясь на провожавшего ее Лина. Улыбалась, переодеваясь в зале обменника. Улыбалась, оставшись одна-одинешенька между перилами бегущей дорожки. Улыбалась еще целых пять минут, пока зной не растопил последней снежинки в волосах.

Утренняя сказка кончилась.

Возвращалась старая маска и старая дневная сказка.

Недобрая сказка одиночества.

3

В телетеатры Моричев забредал нередко, предпочитал при этом маленькие, по-семейному уютные залы на восемь-десять человек. Он никогда заранее не узнавал программ - все равно не досиживал до конца. Скверная привычка профессионально подмечать неточности игры или режиссуры, а подметив, страдать за коллег, обычно портила впечатление. Но эта же привычка снова и снова заставляла застревать у полиэкрана. Страдая, он выпивал три стакана молока и исчезал внезапно и тихо, будто сам уходил в экран.

Театрик "Хельга" был открыт в сторону реки и затенен привязанной козырьком тучкой. Из тучки лил дождь, за нитями дождя сияло солнце, пели парусами бегущие по реке яхты. Хотелось встать и защитить этот ручной дождик ладонями. Как спичку на ветру. Или карликовый японский садик на подоконнике. Но дождик не иссякал, а тучка не рвалась и не таяла.

В зале пять столиков. За одним он, Гельвис Моричев. За другим, уставленным пиалами и чайниками, коротали время два старичка-узбека в халатах и тюбетейках. Эту программу он знал - "Ночь напрокат" с Дану Ду-миану и Мирабеллой Конти, с ним, Моричевым, в роли колониста Мэтью. Для того, чтобы вновь пережить трагедию Маленького Мэтью, не нужен экран, Гельвису хватало памяти. Пятнадцать лет назад Гельвис-Мэтью выбрал ночь - и забвение наутро. А настоящий, живой Гельвис, что выбрал бы он? Думиану, сильная личность, заявил: "Я сыграл все, о чем мечтал. И понял, что актер из меня никудышный". Он угас за месяц. Но зря опасался забвения: уже и косточек Дану нет на свете, а голос, мимика, страсти и посейчас бередят души никогда не видевшим его старичкам: один быстро-быстро кивает реденькой остроконечной бородкой; другой, собрав морщинки у глаз, что-то шепчет или выкрикивает сухими тонкими губами - антишумовая завеса между столиками не пропускает звуков. Подумать только, разбуженные магнитные ячейки экрана для аксакалов сейчас реальнее, чем оставленные в предгорьях дети, внуки, стада или хлопковые плантации.

– Вы знаете, почему мы сегодня встретились?
– раздался над ухом Гельвиса глуховатый женский голос.

– Мы еще не встретились!
– буркнул Гельвис. Он весь был там, в мыслях о Мэтыо и Дану Думиану.

Ответа не последовало, и он волей-неволей оглянулся.

У стола стояла крупная женщина в свитере грубой вязки и замшевых брюках. Ворот свитера отвисал, словно горловина скафандра, но не скрадывал (как было замыслено!) ни полную белую шею, ни пышную грудь. Полными руками в ямочках женщина теребила рогатую ящерицу на длинной цепочке. Лицо женщины почему-то казалось знакомым.

– Присаживайтесь, - сдержанно предложил Гельвис, поднимаясь и отодвигая для нее кресло. Как он и предполагал, женщина оказалась выше его. Говорят, низкорослые мужчины любят крупных женщин, но к нему это не относилось.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Она требовательно смотрела на него. Круглое лицо с тяжелым подбородком. Короткий нос. Широко разнесенные маленькие глаза в осветленных контактных линзах на всю радужку. Нижняя губа меньше верхней. Да, красивой ее не назовешь.

– Случайность. Или вы меня знаете и искали встречи.
– Он пожал плечами.

– Естественно, кто же не знает Гельвиса Моричева?
– Женщина насмешливо кивнула в сторону полиэкрана.

Именно в эту минуту Мэтью произносил свой знаменитый "серый" монолог, "Оду серости", две страницы монотонного текста, восемь минут экранного времени, беспощадно взвинчивающие зрителя с помощью эмоуси-лителей. Аксакалы, утратив степенность, вскочили на ноги и потрясали рукавами халатов. Один даже уронил чайник: крышки и золотистые брызги взлетали в беззвучии замедленно и нереально, как во сне. Гельвис покосился на женщину. На нее эмоусилители не действовали.

– Ладно, не мучайтесь. Я сама так пожелала. Увидела вас случайно, но поняла, что должна подойти.

– Смелое признание, - пробормотал он.

Его сбивала с толку эта насмешка авансом, острый блеск линз. Почему дама позволяет себе - он поискал слово - недопустимые манеры? Внезапно она посерьезнела. И он узнал.

– Ларра Бакулева? Вот так сюрприз!

– Теперь я уверена: пустыми фразами не отделаетесь.

Да уж. Если найдет в себе силы смириться с тем, что поэтесса такая большая и полная. Видимо, для компенсации оригинального ума природа сотворила ее вот такой.