Хм. Белек не упомянул о ней. Я вспомнил слова чародея:

«Твое слово станет законом. Коронный совет обязан утверждать твои указы. Ты не смеешь распускать Коронный совет или пытаться злоумышлять против власти императора или поступать так, чтобы твои действия разрушили империю. — Белек говорил быстро, он будто боялся не успеть, стремился донести до меня основную информацию. — Однако ты вправе казнить членов Коронного совета за доказанное предательство или же работу против империи, или любого другого подданного империи — человека либо нелюдя. Такова твоя власть. Коронный совет не может тебя сместить. Тебя назначил сам император.»

Но Белек не упомянул о Большой имперской печати!!!

— Печать — выше воли архканцлера?

— Равна ей, ваше с-сиятельство. Указ с такой печатью об-бязан к исполнению под страхом смертной кары! Печать под страхом смерти запрещено трогать всем, к-кроме императора.

Обязан, хм… Посмотрим, кто из нас обязан, кто не обязан, а кто просто — макака на дереве. Какая интересная штука — это Большая имперская печать. Как бы наложить на нее свои руки? Дело таково, что все мои указы должен утверждать Коронный совет, который я не могу распустить, и самый простейший выход для фракций Коронного совета, если они хотят меня затормозить, рассматривать мои указы как можно медленнее. Придираться к мелочам. Тянуть с утверждением. Бесконечно возвращать на доработку. Это древний и почтенный способ саботажа. И пока у меня нет сил, чтобы как-то давить на фракции. А вот получив в свое распоряжение Большую имперскую печать, я смогу плевать на саботаж Коронного совета. Но — как ее заполучить, если трогать печать можно лишь императору? Хм, кажется, брезжит идея…

— Большая печать визирует любой указ Императора?

— Да, ваше сиятельство.

— И подпись императора в таком случае не требуется?

— Нет, в-ваше сиятельство.

— Прекрати называть меня сиятельством через каждое слово. Отвечай — да, нет, или подробно отвечай, но не титулуй меня через каждое слово.

— Хорошо, ваше сият… Хорошо.

— Значит, никто не смеет касаться печати кроме императора. Это закон?

— Да, древнее уложение.

Хм, на ваше древнее уложение у меня алмазный резец абсолютной власти, который пока упирается в бетонную стену Коронного совета. Большая императорская печать, надо же… Это как в Японии времен Реставрации Мэйдзи… Никто, понимаешь, не смеет касаться… А у меня алмазный резец и немощный полудурок император… Ладно, разберемся по ходу дела.

— А куда деваются подписанные императором… или архканцлером указы?

— Их подшивают тщательно в Законный свод, ваше… кхм!

— Большая, наверное, книжица?

— Огромная!

— А где она находится?

— В имперских Архивах. Там все бумаги хранятся! Это здесь, недалеко, хотите туда пройти?

— Не сегодня.

Мы свернули за угол, в коридор пошире, с застекленными нечистыми окнами от самого пола, и сразу же навстречу мне вывернулся тонконогий юнец с цыплячьей выпуклой грудкой, прикрытой травянисто-зеленым мундиром. От правого плеча к левому бедру по мундиру шла отороченная золотом голубая лента, усыпанная орденами.

Юнец куда-то торопился, он был похож на неугомонного студента, нарядившегося для карнавала. С разбега ткнулся носом в мою грудь, отскочил, бросил на меня яростный взгляд и осыпал цветастой павлиньей руганью, общий смысл которой сводился к простому выражению: «Куда прешь, баран?»

Щеки и лоб юнца усыпали синюшные прыщи.

Блоджетт сдавленно ахнул.

Я пожал плечами и поспешил обойти шкодливого дурачка. Не люблю тратить энергию на бесполезные препирательства. Однако за спиной грянули шаги, меня грубо схватили за рукав и попытались развернуть.

Да что за день сегодня?

Я развернулся.

Юнец принялся наступать на меня, выкрикивая проклятия. Газет он, видимо, не читал и не знал, кто я. Он налился истерической злобой, губы дрожали, пальцы с обгрызенными ногтями нервно теребили полированную рукоять шпаги на боку.

— Дурак, что ли? — мирно спросил я. Эти слова заставили юнца буквально подпрыгнуть. Он взвизгнул и потащил из прекрасно отделанных ножен шпагу. Блеснул синеватый металл.

Поскольку фехтовальщик я нулевой, да и колющего оружия у меня с собой не было, я не стал ждать развития событий и без затей сбил юнца на мраморный пол легким ударом. Он упал к стене, и завозился там, вереща, как безумец. Рука слепо пыталась нашарить эфес шпаги. Какой неугомонный… Я наступил коленом на его грудь и извлек железку за него. Затем, дабы избавить юнца от дурных мыслей, распахнул ближайшее окно за позолоченную ручку и швырнул шпагу с высоты третьего этажа на мощеный камнем двор. От удара о выпуклые булыжники каленая сталь раскололась надвое, и обломки шпаги с дребезжанием запрыгали по двору.

— Пойдемте, Блоджетт.

Глаза старшего секретаря стали квадратные:

— О Ашар. О Ашар… О Ашар!

— Пойдемте, я сказал!

Мы ушли. В спину нам летели проклятия. Затем юнец разрыдался с мокрыми всхлипами, и, обернувшись, прежде чем свернуть за поворот, я увидел, что вокруг него квохчет несколько придворных наседок.

— О Ашар, — продолжал скулить Блоджетт, старческая физиономия его пошла красными пятнами. — Что же вы натворили!

Я почувствовал усталую злость.

— А что я натворил? Бросьте причитать, говорите прямо.

— Вы избили и унизили принца М-ма… м-ме…

— Что? Маме? Он пожалуется маме?

— Ма… — От волнения старший секретарь заикался сильнее. — Ма… Ме… Мармедиона!

— Дети нынче непослушные… Скверные дети. Принц, что, поздний ребенок? Во сколько же Растар его зачал? Ему всяко было за шестьдесят, потому что этому вот шкету по виду — лет восемнадцать.

— П-поздний, самый м-младший, любимый сын…

— О господи… Если этот любимый, каковы же прочие отпрыски? — Это я прошептал едва слышно. Блоджетт сбился с шага, остановился и со свистом набрал воздуха в грудь: