Он протянул мне два здоровенных стальных ключа.

— Э, нет, ты ему дай, он в этом разбирается, — я отвел руку сенешаля и кивнул на Диоса.

Камергер звучно сглотнул. Перебрав ключи, он воткнул каждый в полагающуюся скважину и провернул. Поглядел по сторонам, остановился на Атли, взглянул на меня глазами не раз битой собаки, но перечить не решился. Отжал плечом створку, вынул все три ключа и поманил нас за собой.

Снова эти каменные кишки с редкими светильниками на стенах. Запах сырости, плесени и гнилых сплетен. К счастью, идти оказалось недалеко, мы спустились на пару пролетов по узкой лестнице и предстали перед огромной двустворчатой дверью, хотя, по зрелому размышлению, я бы назвал это сооружение воротами. Такие створы не одолеет и таран: окованы железом с головы до пят, клепки величиной с мою голову. Внушает! Да кстати — таран-то сюда и не пронесешь, а пронесешь — не размахнешься, туннель и лестница узкие. Тут даже с обычным молотом не размахнешься. Разумно придумано — сюда не проникнет никакой вор, кроме воров официальных, ну а ворам официальным никакие замки и узкие переходы не помеха.

Диос поковырялся в верхнем замке, потом присел и начал возиться с другими замками. Наконец что-то щелкнуло, с отвратительным скрипом-визгом проскрежетало, камергер поднялся, привесил все ключи к поясу и сказал тихо, будто моляще:

— Теперь самое простое. Отворить.

Ох, как же он не хотел, чтобы господин архканцлер попал в сокровищницу!

Он знал, что именно я там увижу.

А вот прочие господа — и Сегерр, и Ристобал, были не против, и я знал, почему.

Послание.

Очень простое и четкое.

Они знали, что я там увижу.

И я знал.

Глава одиннадцатая

Я и Диос взялись за кольца-рукояти и потянули каждый свою створку. Нелегкая это работа, пьяного бегемота из густого болота… Но мы справились, к тому же мне помогла Атли — ее холодные пальцы легли на мои, и мы сравнительно легко оттянули многопудовую створку.

— Х-хо! — сказала дочь Сандера и притопнула сапожком.

— Угу, — сказал я, чувствуя скованность в пояснице.

Из черного провала входа пахло сыростью. Я, повторяю, знал, что увижу в сокровищнице и почему сенешаль Грокон так легко заполучил ключи высших управленцев Санкструма. Но надежда, эта непокорная чертовка, все теплилась…

Пока я переводил дух, камергер юркнул внутрь и начали зажигать светильники, подвешенные на цепях к потолку. Сокровищница не винный подвал, масло для светильников все-таки тут было.

Черная поначалу, бездна кладовой осветилась и оказалась совсем не такой огромной и зовущей, как я представлял. Примерно как баскетбольная площадка. Потолок выпуклый, в ребрах перемычек, там, где смыкается со стенами — черные узкие отдушины, забранные решетками в обрамлении клочьев паутины. Вор через такие не пролезет, разве что кот или дрессированная мартышка…

Я-то малость боялся, что будут мрачные подземелья с крысами, скелетами на цепях и всей прелестью, ан нет, все буднично и уныло, склеп как склеп.

Вдоль стен стояли лари и сундуки всех размеров. Были и каменные ниши-полки, на которых также, в три этажа, громоздились лари, где побольше, где поменьше, и небольшие бронированные, проклепанные ларчики, видимо, для хранения особо ценных вещей. Ни на одном из ящиков нет замков — что правильно, сюда, в сокровищницу, попадают только свои, и нужды в лишних замках нет.

Я шагнул к стене, звук подковок на ботинках гулко раскатился по склепу. Приоткрыл один из больших сундуков, что стояли рядом со входом. Пусто. Доски в дырочках от шашеля, древоточца. Видимо, он и сожрал все деньги.

Я приоткрыл второй сундук. Пусто, как в моем холостяцком холодильнике там, на далекой Земле. Ну а тут, конечно же, постарались крысы. Двуногие, разумеется.

— О-о-о… — протянула Атли. По-видимому, она кое-что начала понимать.

Вместе открыли третий сундук, особенно большой. Та же история. В четвертом что-то темнело, я сгреб две монетки — серебряные, вытертые от частого обращения, сдул пыль и показал Атли:

— Вот они, неисчислимые богатства Санкструма. Гуляем!

Дочь Сандера изумленно тряхнула головой, а я искренне расхохотался, боясь, правда, что в смехе моем послышатся нотки безумия.

Накрау Диос стоял у дальней стены, стоял ровно, как статуя, с маской безразличия на лице. Мерцал фонарь в опущенной руке. Ага, дорогой мой камергер, ты прекрасно знал, что я здесь увижу… Да и я знал, пустые сундуки не стали для меня шоком.

— Ахм… гм… Я правильно понимаю, камергер, что и во всем зале похожая картина? Так ведь, господин милостивый?

— Ну-у-уу… — Камергеру стоило усилий изображать безразличие, и даже в мутных сумерках я видел, как быстро пульсирует вена на его шее.

— Ясно. Так, с тобой я буду разбираться потом… Не трясись, Аран Торнхелл добрый, когда поест, но бойся говорить с ним, когда он голоден. А питается он в основном золотом и очень переживает, когда его нет, чтобы он мог набить свое бездонное брюхо. — Я рассмеялся. Фонарь в руке Накрау Диоса начал выписывать дуги, однако камергер перехватил руку с фонарем и прижал к бедру, так ему удалось смирить дрожь.