Я проложил путь через эспланаду перед центральным корпусом дворца. Осмотрел почерневшие окна Архива. Там, в Архивах, кипела работа — на фоне ярких огней мелькали тени… Подчищают место преступления ребята, уничтожают остатки компромата, наверное… Ну, совет вам да любовь. Вы сами решили свою судьбу. Обойдемся без аудита бухгалтерии. Будем, все-таки, по-живому… чикать.

Но — что ищет там одна из фракций? У меня сложилось впечатление, что пожар был устроен не только для того, чтобы уничтожить бухгалтерию, ох, не только! Под прикрытием этого бедствия они ведут поиски чего-то… очень важного, и такого, что лежит — возможно! — в Архивах, но где — неизвестно. И толку сейчас соваться к ним нет, потому что я просто не знаю, что они ищут — а они, ясное дело, не скажут.

Чуть дальше повстречал Алых, которые катили на тачках бочки нераспроданного винного запаса. На некоторых видны меловые отметины брата Литона… Горцам помогали несколько дворцовых слуг, чему я изрядно удивился. Взопревшие, в красных ливреях, они на трех тачках, каждая о четырех парах колес, везли тяжелые, уложенные горками бочонки, поверх которых лежали грубые дерюги с белыми же пометками в виде странной такой загогулины…

Слуг сопровождал коренастый бородач с плешью во всю макушку. Он командовал ими зычно, громко, сразу обращал на себя внимание. Вот кстати забавно — парики тут известны, но не вошли в моду среди знати, а используются только актерами и, если у какого-то знатного господина перестает колоситься на макушке, он не стыдится это демонстрировать, не то, что в старой Европе, или, того хуже — в Древнем Риме, когда Юлий Цезарь стеснялся своей лысины и за глаза носил прозвище «Плешивец».

Бородач резво подбежал ко мне, метнул короткий поклон. На груди блеснул каменьями медальон, я не разобрал в сумерках, что там изображено.

— Господин архканцлер Торнхелл, ваше сиятельство! Я Занзак Турмалли, главный виночерпий Варлойна, спешу засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение! — Голос его взволнованно подрагивал.

«А где ж ты раньше был, виночерпий? — чуть не спросил я. — Ты один из тех, кто старательно скрывался от меня все эти дни… Я даже Дио Ристобала, канцлера, еще не видал».

— Я восьмой Турмалли в роду, исполняющий сию обязанность почетную!

— Уволен.

— Ась, ваше сиятельство? — Он уставился на меня с изумлением.

— Говорю: я доволен знакомством, Турмалли… Рад, что до ночи печешься о благе Растаров.

— Да как же… узнал вот, что солдатиков нагнали, решил всемерно помочь, ведь моя обязанность это прямая, не оскудею помощью-то, на мне ведь винные подвалы, по старому, значит, уговору с фамилией Турмалли… Помочь господину архканцлеру в делах — почет и радость!

Он прятал глаза, что-то лепетал, будто я застиг его на горячем, будто он вывозил из Варлойна, а не завозил вино!

— Все вина и напитки как надо взад доставим, мои люди по местам разложат каждую бочку, лично прослежу… Склад, опять же, если понадобится, снова опечатаем вашей печатью, ваше сиятельство, чтобы никто не смел зайти кроме вас, господина архканцлера милостивого…

Нет у меня времени на выяснения. Завозит, помогает — и ладно.

— Можно больше не опечатывать, Турмалли. Делай свое дело. Я — признателен.

Я еще раз выразил свое почтение, удовлетворение, радость необъятную, и отпустил виночерпия. Занзак Турмалли с энтузиазмом вернулся к своим обязанностям, я даже удивился, заметив, что он помогает двигать одну из тачек, зорко приглядывает, чтобы колеса не скакали на выбоинах старых замшелых плит.

Какой искренний… работник…

В голове промелькнуло: а что, если в бочонках Турмалли — яд? Нет, чушь собачья, зачем подливать яд в вино, которое я пока не могу продать? Да и смысл травить кого-либо, я ведь решил свою задачу — выплатил Алым их содержание, а отравить меня обычными средствами невозможно, и враги это уже знают. Повинуясь импульсу, я подбежал к тачке, которую помогал толкать виночерпий, и десяток секунд шел рядом. Турмалли смотрел на меня странным взглядом. Но веточка мертвожизни — молчала. Значит, яда в бочонках — нет. А вот господин архканцлер, произведя странные манипуляции, стал выглядеть в глазах челяди идиотом.

Нет, ребята, не идиот я — параноик. В душном микрокосме Варлойна нужно быть готовым к всякому.

Дальнейший путь до Оргумина прошел без приключений. Берег обрывался песчаной, кое как укрепленной камнями кручей, внизу же была бухточка, замкнутая каменистыми утесами. Длина ее пляжа составляла около километра. По одну сторону ее утеса — это я уже знал, осмотрев карту Варлойна — личные пристани Растара и приближенных, по другую — примерно в двух километрах в сторону Норатора — начинаются военные пристани, где на приколе стоят десятки парусников и галер, некогда — гроза Оргумина, а ныне — просто трухлявое дерево и ржавое железо… Так говорили мне ветераны, среди которых и моряки попадались.

Расположив Алых в ста метрах от склона среди цветущих олив, я начал спускаться вниз, к паре тусклых огоньков возле заостренного силуэта шатра. Степняки, молча кивнув, ушли. Дисциплинированные ребятишки…

Щеки разгорячились, саднил, заплыв каплями пота, шрам от пули Хвата. Но прохладный упругий ветер приятно обдувал лицо…

Море сливалось с горизонтом. На фоне темной стены виднелись белые пятнышки парусов. Рыбаки, контрабандисты, купцы не знали ни сна ни покоя.

Каменные влажные ступени пересекали плети дикого винограда. Я спускался и думал, что обязанности мои — прямые мужские обязанности — мне будет трудненько сегодня исполнить. Перед глазами мельтешили кровавые оттиски Большой имперской печати, лишавшие меня власти и в перспективе — жизни.