– О, да ему же лучше, – не согласился с ней Карл, – видишь ли, Рой особо людей не жалует. Ну, кроме меня.

– Рой, ты правда ему жизнь спас? – спросила Шеннон.

– Нет, – ответил я.

– А вот и да! – уперся Карл. – В тот раз, когда мы у Виллумсена купили подержанное снаряжение для дайвинга, а на курсы денег у нас не было, мы его просто напялили и полезли в воду, хотя ни хрена не знали.

– Это я виноват, – сказал я, – я думал, там все просто и достаточно головой подумать.

– У него-то все получилось, – не унимался Карл, – а когда очередь до меня дошла, я напустил в маску воды, труханул и выплюнул трубку. Если б не Рой…

– Да я-то чего, я ж только высунулся из лодки и вытащил тебя из воды.

– В тот же вечер я откупился от этих прибамбасов – мне на них даже смотреть тошно было. Сколько ты мне дал? Сотню крон?

Губы у меня сами собой растянулись в улыбке.

– Помню только, что ты в кои-то веки назначил честную цену.

– Зря ты эту сотню на него потратил! – воскликнула Шеннон. – А ты, Карл, отблагодарил брата за свое спасение?

– Нет, – признался Карл, – Рой – брат намного лучше, чем я.

Шеннон громко рассмеялась, – по-моему, Карл ее пощекотал, потому что даже кровать закачалась.

– Это правда? – спросила Шеннон.

Ответа не последовало, и я понял, что спрашивает она меня.

– Нет, – сказал я, – он врет.

– Вон оно что? И что же он для тебя сделал?

– Он проверял мои сочинения.

– А вот и нет! – возмутился Карл.

– Перед тем как мне надо было сдавать сочинение, он посреди ночи просыпался, крался к моему портфелю, доставал тетрадку, прятался в туалете и исправлял все ошибки. А потом клал тетрадку на место и опять ложился в кровать. И никогда ничего мне не говорил.

– Да это, наверное, один раз всего и было! – сказал Карл.

– Каждый раз это было. И я тоже молчал.

– А почему? – Шепот Шеннон будто сливался с темнотой.

– Не мог же я признаться, что позволяю своему младшему брату за мной дерьмо разгребать, – объяснил я, – а с другой стороны, хорошие оценки мне тоже нужны были.

– Ну ладно, раза два, – уступил Карл, – может, три.

Мы замолчали. Делили молчание на троих. Я прислушивался к дыханию Карла – такому знакомому, словно мое собственное. Но я слышал и дыхание еще одного человека. И ощутил укол ревности – не я сейчас лежу внизу и обнимаю его. Снаружи вдруг донесся леденящий крик. Кажется, кричали где-то на пустоши. Или в Хукене. Шеннон что-то пробормотала.

– Она спрашивает, что это за зверь, – сказал Карл, – ворон, верно ведь?

– Ага. – Я выждал еще пару секунд. Вороны, по крайней мере местные, обычно кричат дважды. Но второго крика не последовало.

– Он предвещает опасность? – спросила Шеннон.

– Может, и так, – не стал возражать я, – а может, где-нибудь километрах в пяти отсюда сидит еще один ворон, которого мы не слышим, и эти двое просто переговариваются.

– И кричат они по-разному?

– Да, – сказал я, – если подойти близко к гнезду, то кричат они иначе. И самки в основном кричат чаще. Иногда так заведутся, хотя и повода-то нету.

Карл хохотнул. Обожаю, как он смеется. Смех у него теплый и добрый.

– Рой о птицах знает больше, чем обо всем остальном. Разве что о машинах столько же. И о заправках.

– Но не про людей, – добавила Шеннон.

По интонации я так и не понял, вопрос это или утверждение.

– Именно, – подхватил Карл, – поэтому он и давал людям названия птиц. Папа был рогатым жаворонком. А мама – каменкой. Дядя Бернард – болотной овсянкой, потому что сперва учился на священника и лишь потом передумал и стал автомехаником, а у болотных овсянок белый воротничок.

Шеннон засмеялась:

– А ты, дорогой, – ты кем был?

– Я был… Кем уж я был-то?

– Луговым коньком, – тихо проговорил я.

– Значит, луговой конек красивый, сильный и умный? – хихикнула Шеннон.

– Может, и так, – поддакнул я.

– Это потому, что он летает выше других, – объяснил Карл, – а еще он громкоголосый и совершает… как уж это называется?

– Вокальные полеты, – подсказал я.

– Вокальные полеты, – повторила Шеннон, – как красиво. А это что такое?

Я вздохнул, будто мне уже осточертело объяснять каждое слово.

– Взлетев как можно выше, он принимается петь, чтобы все видели, как высоко он взлетел, а потом расправляет крылья и опускается – медленно, чтобы лишний раз покрасоваться и показать, какие штуки он умеет.

– Выбитый Карл! – возликовала Шеннон.

– Вылитый, – поправил Карл.

– Вылитый, – повторила она.

– Но даже несмотря на то, что луговой конек любит покрасоваться, хитрецом его не назовешь, – добавил я, – а вот его самого обмануть проще простого. Поэтому его так кукушки и любят – именно в его гнездо они подкладывают свои яйца.