Самоё удивительное было то, что ему удалось захватить пулемёт Максима. Сначала я обрадовался, а потом, посмотрев, во что он превратился, за время их путешествия, схватился за голову. Это был песец. За месяц пути, он весь покрылся ржавчиной, а в стволе, разве что, лягушки не квакали, даже червяки были. Один из назначенных казаков, чистил его двое суток, чтобы привести в мало-мальски пригодное состояние, а потом, залил маслом, чтобы он смог немного откиснуть.

Пробные стрельбы из него показали, что в качестве учебного, он ещё годился, но в бою надежды на него уже не было.

Благодаря казакам, я смог сделать ещё два самогонных аппарата, и наладить производство спирта, тканей, гончарных и металлических изделий, приемлемого качества. Даже, получилось сделать небольшую партию ручных, ужасно примитивных, гранат, с поджигаемым фитилём, и начинкой, состоящей из дымного пороха.

Гранаты были похожи на маленькие ядра. Они были из глины, с кусками металла внутри, в качестве элементов поражения. Посмотрим, как они покажут себя в бою. Наступило время прощаться. Пробыв у меня больше четырёх месяцев, казаки попросились домой. Путь их обещал быть долгим и не спокойным. Многие обещали вернуться, но я не сильно в это верил. Отношение у меня к ним стало неоднозначным.

Я и раньше подозревал их в авантюризме, а после, довольно странного, поведения, был уже просто уверен, что казаками они были, чисто условно. Особенно колоритной фигурой был их атаман, Ашинов, врал он, и правда, красиво. Но тут был вопрос, кто кого обманул.

Деньги я им и так выплатил, воровать у меня, кроме продуктов, было нечего. Женщины, ну так я им не препятствовал размножаться, и даже приветствовал, мне метисы были нужны, и пусть не с самыми лучшими генами, но всё же.

Конечно, слухи о моих богатствах среди них ходили, но никто не видел, какие у меня есть сокровища. Я уже и так был наказан за хвастовство. Так что, вид моей пустой хижины, наводил их на грустные мысли, о бесполезности воровства. Правда, этим страдала лишь небольшая их часть. Кроме этого, мёртвые головы у моей хижины, как-то не располагали к экспроприации чего-либо.

И фраза, «он же дикий, ему не надо», тоже не сильно «прокатывала». А тут, и возвращение Момо… С рассказом о массовых убийствах подданных Франции, да ещё, и в особо жестокой форме, о чём ненавязчиво напоминала голова французского лейтенанта, на копье Момо. Так что, слухи о моей экспланаде с французами, наверняка, уже дошли до обеих столиц. Такой щелчок по носу мне не должны были простить.

Но всё было не ясно. Казаки, и все русские, называвшие себя казаками, здесь в Африке, должны были сделать самое главное, рассказать обо мне, и моём войске, и желании принимать к себе людей, а там…

В конце концов, были же ещё и вольнонаёмные, и просто авантюристы, отставные военные, наконец, не нашедшие себя на гражданке, желающие разбогатеть, и получить кучу эмоций, вместе с приключениями.

От моих мыслей меня отвлёк атаман Ашинов, зашедший ко мне попрощаться.

— Команданте Иван, уходим мы, — начал он грустный для меня разговор.

— Жаль, Николай Иваныч. Я привык к вам, и к вашим историям, да и…

— Как тебя-то теперь называть… князь, — растрогался в ответ Ашинов.

— Будешь в Ставрополе, кланяйся городу, — ответил я, — как станешь на крепостной стене, повернись на запад, и помолись за меня. Я услышу, не сумлевайся. А звать… зови меня Иваном Чёрным, русским негром.

Ашинов осторожно приблизился ко мне, и, заглянув в мои грустные глаза, одним движением заключил меня в крепкие мужские объятия, и больше ничего не говоря, вышел из хижины. Утром казаки, построившись на полигоне, прощались со мной и, пытаясь чётко чеканить шаг, с обнажёнными шашками, приставленными к правому плечу, прошли строем мимо меня.

Они ушли вместе с Аксисом Мехрисом, торопившимся по своим делам. С ними ушла и часть священников, выполнивших свою миссию. А я остался один, только рас Алула Куби, молча стоял за моим правым плечом, строго поджав обветренные губы, и топорща свою бороду.

Я смотрел вслед казакам, и мою душу переполняли эмоции. В первый раз за последний год, что-то дрогнуло в моём сердце, и одинокая слеза побежала по щеке. Я русский, и не могу не тосковать по Родине, это я понял здесь, и сейчас. Сухой ветер саванны быстро высушил слезу, но не смог высушить моё сердце. Развернувшись, я ушёл.

Ноги сами привели меня к старому баобабу. Протянув руку, я нежно погладил вплавленные в глину ярко-красные бусы, которые так и не потускнели за целый год. Тоска накрыла меня с головой, прислонившись к изборождённой шрамами от времени коре дерева, и уже не сдерживаясь, зарыдал, давая волю эмоциям.

Ветер саванн нежно шептал мне в уши голосом Нбенге непонятные слова, а я плакал, и сердце стало оттаивать, отдавая урне с прахом лёд, поселившийся в моём сердце, после её смерти. Может быть, меня кто-то и видел, но не смел подойти. Кругом было пусто. И только дикие звери, выли и рычали, далеко впереди, решая свои извечные проблемы.