А между тем пролетели самые лютые зимние месяцы. В лесу под тонкой коркой льда чаще слышалось робкое журчание первых ручьев. Пение птиц становилось все громче, а тепло солнца настойчивее. Природа просыпалась после белоснежного плена, стряхивая с себя зимнее оцепенение. Близились экзамены. А вместе с ними и направление в одну из Башен. Поэтому я готовился к сбору трав.

Возможность выхода, а точнее возврата на территорию школы я проверил почти сразу. И все сработало. Небо не разверзлось, гоблины не набежали и даже Якут не появился. Последнего я опасался больше всего, хотя именно «господин Филиппов» и «выбил» нам разрешение. Пусть задним числом и лишь под напором Четкерова, но кому теперь какое дело? Главное, что его решение никто не отменил.

— А мне идти обязательно? — жалобно смотрел на меня Рамиль.

— Конечно. Как я без тебя?

— Так же, как и со мной. Мне кажется, разница будет невелика.

— Одна голова хорошо, а две лучше. Хватит ныть. Ты не поможешь другу?

— По сути, я помогаю Зыбуниной, а не другу, — пробурчал Рамик, однако больше мы на этот счет с ним не разговаривали.

Еще одним немаловажным участником грядущего путешествия стал Потапыч. Я в любом случае собирался его припахать — он теперь в неоплатном долгу и все такое. Но банник вызвался без всяких нажимов и прочего политического давления с моей стороны, как только услышал о травах.

— А чего это за диу фетер, тудыть его в качель? — смотрел он окончательный список, переданный Катей. Большую часть она уже собрала, прошерстив свои запасы.

— Во, гляди, тут с картинкой? — показал я ему учебник.

— Так это серовонь. Гадость редкостная, если честно. Чуть ниже по Смородинке спустимся, там и найдем.

— Серовонь? — удивился я. — Странное название.

— Ничего странного. В руки возьмешь, сам все и поймешь. Потом отмываться неделю еще будешь.

Более того, банник пробежался по остальным названиям, обозначив, куда примерно нам следует идти. Самым сложным оказалась единственная позиция. Та, о которой больше всего сокрушалась Катя — злополучный кровянник. Здесь банник угрюмо тер затылок, а после, извиняясь, развел руками.

— Это самое, хозяин, сколько живу, а о таком сроду не слыхивал. Хотя вроде в травах волоку.

Я расстроился, но не сильно. Это не отменяло наш выход. В любом случае, надо было собрать хоть что-то. Поэтому мы ожидали подходящей возможности. И, когда снег остался лишь в глубоких оврагах, а трава налилась сочной зеленью, Потапыч скомандовал: «Пора».

Вечером в пятницу, когда закончились тренировки, мы всей компанией отправились «гулять». Боялся я лишь за первую часть нашей операции — выйти за территорию школы. Собирать травы нам предстояло почти всю ночь, чтобы утром вернуться обратно. За Наталью Владимировну я не переживал, она редко к нам заходила. В субботу, опять же, ученикам позволялось спать сколько душе угодно. Но вот двое, бредущих в сторону Смородинки вечером, могли навести на подозрения.

Поэтому сначала мы направились к пруду, погуляли по лесным тропкам и, уже убедившись, что никакой слежки нет, разделились. Байков с Максимовым зашагали дальше, а мы бегом ломанулись к речке.

— Блин, холодная какая, — жаловался Рамиль, ступая босыми ногами по каменистому дну.

Это он еще мягко выразился. Весенняя Смородинка оказалось такой же ледяной, как сердце Терлецкой. И после каждого движения создавалось ощущение, что ступни режут острыми ножами. Даже Потапыч, сидевший у меня на плече, постоянно ежился, словно сам переходил реку. Это ладно, он еще не знал, кто будет добывать серовонь.

На другом берегу банник вытащил наружу полотенца, мы вытерли насухо ноги и снова обулись. Сам Потапыч махнул рукой и проворно побежал вдоль реки. Вечерний лес после короткой зимы ожил. Перешептывались листьями деревья, насмехались над путниками птицы, вдали неторопливо брело какое-то животное, треща ветками.

Что интересно, я не боялся. Рядом Рамиль, впереди Потапыч, да и сам я не тот беспомощный паренек, которого гонял сюда Якут. От зверей можно отмахаться простейшими заклинаниями, а для остальных есть магия земли. Хотя я искренне надеялся, что этих «остальных» мы не встретим.

— Вона, — остановился наконец Потапыч и тыкнул пальцем вперед.

Здесь бобры потрудились на славу, свалив деревья, сучья, камни и траву вдоль Смородинки. Вот и образовался пруд. Пусть и не такой большой, как школьный. А в лучах закатного солнца я осмотрел водную гладь, покрытую листьями и водомерками, но ничего не увидел.

— И где?

— Известно где. В воде. Нырять надо.

— Ну ныряй.

— Это щас что ли? В такую холодину? Не было у нас хозяин такого уговора!

— У нас вообще никакого уговора не было. Ныряй, говорю, Потапыч!

— Почему я? Чуть что, сразу Потапыч, Потапыч. Давай татарчонка мокнем. Смотри у него ласты какие!

— Я щас тебя мокну, — обиделся Рамик то ли на татарчонка, то ли на ласты.

— Потапыч, ныряй. Только ты знаешь, где эта хрень.

Вот что еще интересно, раньше бы банник послал меня. Незамысловато, используя все богатство русского языка. Однако, теперь промолчал, лишь пошел и потрогал пальцем ноги воду. Посмотрел на меня со всей скорбью банного народа и все же сиганул в пруд. Не было его каких-то секунд пять, после чего он всплыл, как всем известная субстанция в проруби. Выглядел Потапыч жалко. Весь в листьях, борода похожа на мокрую паклю, а глаза такого размера, словно под водой увидел призрака.