Шрифт:
– Имя-то не наше, Инегельд, не русское!
– заупрямился Сев.
– Что в имени тебе моем, юноша! Я бы звался Иггволодом, коль не страшно тебе - таким знают меня враги! Но как величать себя - знаю сам.
– Пусть Инегельд споет!
– предложил Ратибор. Сев согласно кивнул. "А если у незнакомца и впрямь что-то толковое получится - вот стыд то! Но лучше лишний раз своего остановить, чем врага проморгать!" - подумал он.
– Я не могу петь, когда того не желаю...- начал Инегельд и улыбнулся, видя как ладонь Ратибора нервно поглаживает рукоять грозной и таинственной датской секиры - ибо те, кто с ней познакомился поближе, никому больше не выдавали тайну этого знакомства... впрочем, как и все остальные тайны тоже.
– Сейчас самое время для хорошей драпы, потому что всем нам скоро потребуются небывалые силы. Но для хвалебных строк у меня не лучшее настроение...- продолжил молодой скальд.
Старик Златогор незаметно сдвинул музыкальный инструмент на колени и, не говоря ни слова, тихонько тронул струны. Певец вершил свое колдовство:
Встречай зарю, пока ты юн, А если млад - познай булат!
Мужчиной быть - далеко плыть...
В могильник слег, чуть срок истек.
Звенящий вал тишь разорвал.
Враг у ворот - вставай, народ!
Когда огнем пылает день.
И тень длинна. И кровь красна.
Запел клинок, и ночь легла Кровавых рос да вдовьих слез.
Из пепла вновь восстань Любовь!
Смерть на конце шальной иглы, А на лице сто тяжких мук - На что мне лук без тетивы!
Следом запела и Светлана, ее исполнение не шло ни в какое сравнение с приблатненными выкриками размалеванных эстрадных певичек конца двадцатого века, столь привычными для слуха Игоря. Под мерный перезвон струн и аккомпанемент морской волны, набегавшей на берег, братья услышали такую балладу:
О власти волшебников много легенд, И это оно неспроста.
Той власти в сердцах возведен монумент, За тысячи лет до Христа.
Ту власть сто веков проклинают слова, Но сердце иное твердит...
Легко Чародеям - считает молва, Но этот неверен вердикт.
Нет могуществу мага границ, Он творит несомненно и глыбко.
Почему же тогда, у волшебников с лиц, Навсегда исчезает улыбка?
Попы чародеям готовят костры, И пытки в подвалах тюрьмы.
Мечи крестоносцев длинны и остры, Но так ли их мысли прямы?
Их души источены страхом вконец, Им зависть сжигает сердца.
И магу наденут терновый венец, Восславив святого отца.
Нет могуществу мага границ, Он приводит подонков в смятение.
И они перед ним, сами падают ниц - Чтоб потом отомстить за падение.
Тому, для кого все открыты пути, Не стоит земным рисковать.
Работай, играй, путешествуй, шути, Учись свое счастье ковать.
Но если спиною ты чувствуешь Рок, И боль причиняешь, любя, Знай, это тебе преподносят урок - То Магия ищет тебя!
Нет могуществу мага границ, Хоть могущество - это не мед.
Он стряхнет мои слезы, с пушистых ресниц, И взамен ничего не возьмет...
Ингвар вздрогнул, где-то за холмами прозвучал гонг, и рог в свою очередь затянул унылую вечернюю песнь - то угас последний солнечный луч, красный диск скрылся за обзором. Все замерли...
– Раунд прошел в позиционной борьбе - усмехнулся Игорь в усы.
– Ночуйте с нами! Рискованно вам в потемках под свои же стрелы соваться!
– нарушил Всеволод повисшее в воздухе молчание.
* * * Ярославова "Правда" узаконила деление божьих рабов на "новых" русичей огнищан и русичей "старых" - смердов: "Если холоп ударит свободного человека и скроется, а господин не выдаст его, то взыскать с господина 12 гривен. Истец же имеет право везде умертвить раба, своего обидчика". Впрочем, тогда ни одному княжескому холую не пришло в голову обозвать всех смердов ленивыми и ни на что не способными. Умения трудиться народу русскому не занимать.
Хромой сын Владимира, подобно отцу, весело проводил ночи в своей загородной резиденции, селе Берестове.
Иерей местной церкви Святых апостолов, Илларион, вскоре стал митрополитом и благословил православных на окончательное изничтожение языческой ереси.
С той поры служители Велеса засекретили свою деятельность, хотя то здесь, то там появлялись перехожие калики, лечившие заклинанием да заговорами. Костоправы и травники, скоморохи и сказители путешествовали по дорогам и почитались за юродивых да блаженных. Волхвы и вещуны схоронились в чащах и пещерах. Впрочем, через двадцать лет,, один из них, по слухамдед руянского волхва Любомудра возглавил восстание в Новом городе. Бедный люд взялся за колья, но жрец не хотел крови, наивный, он верил в силу Слова, ведь и зверь, бывает, слушает, как человек. Епископ Новгородский в полном облачении и с крестом в руках вышел на вечевую площадь, предложив всем язычникам отойти к волхву, а христианам собраться вокруг князя Глеба.