Но родители были в то время столь же высокомерны, как сейчас он сам. Они лишь посмеялись над опасностями. Если Амалия чудовище, тем больше славы получит их сын, приручив ее. Предостережения низших ведьм не вселили в них страха.

Другой жизни Ник не ведал. Амалия была для него привычна и любима, как лунный свет в лесу. Он сделал первые шаги, держась за ее темную жесткую шерсть. Родители были вечно чем-то заняты, далекие, важные. Вместо сказок на ночь он слушал ее охотничьи истории – она рассказывала их таинственным шепотом, понятным только ему. Для других детей она была огромная и страшная, но Ник ее не боялся.

– Моя Амалия, какие у тебя большие зубы, – говорил он. Она ласково покусывала его, играла с ним, лязгая могучими челюстями в сантиметре от тела мальчика, и Ник смеялся.

Они заменяли друг другу целый мир. Но со временем Нику захотелось увидеть мир пошире. Он научился быть обаятельным, привлекать к себе других, хотя они и побаивались волчицу.

Может быть, Ник с самого начала был сам в этом виноват. Амалия сердилась и стала обижать его товарищей по играм. Даже родители Ника мало-помалу засомневались, правильно ли поступили, допустив к детской колыбельке большого злого волка.

У родителей возникла мысль посадить ее в клетку. Амалия мысленно рисовала ему, как это будет. Не бегать им больше по лесам тихими ночами, когда ее шкура серебрится в лунном свете. Не видать простора и свободы, только тьма, клетка да безнадежный рык. Между ними навеки вырастет стена из мрака и железа.

И Ник встал на ее сторону. Сделал, как она просила. Уговорил родителей отвести их в горы, где Амалия будет свободно бегать с волчьей стаей, давая выход агрессии. Пообещал, что, когда они вернутся домой, он позволит запереть ее в клетку. Ник солгал, и в этой одинокой хижине, где никто не мог прийти на помощь, родители заболели. Он тоже заболел, но поправился, а родители не смогли.

И тогда, и потом он говорил себе: им просто не повезло заболеть в горах. Амалия тут ни при чем. А если виновата она, то, получается, он тоже виноват в их смерти.

Родителей не стало. Ник долго лежал в хижине рядом с их мертвыми телами, потел в лихорадке, жалобно скулил, зовя на помощь. И наконец стал готов на все, лишь бы остыть. Вышел, шатаясь, на снег, рухнул на колени. Хотел было лечь, растянуться на этом холодном одеяле, уснуть вечным сном под темной, прохладной ладонью ночи.

И вдруг услышал вой. Леденящий душу сильней, чем завывание ветра. И увидел, что по снегу мчится волчья стая, направляется к нему, а ведет их Амалия. И на миг он поверил, что она пришла его спасти, что она отведет его домой.

Но потом Ник увидел ее глаза и все понял. Возвращения домой не будет. Она завела его туда, куда с самого начала и хотела.

«Никто за тобой не придет, – сказала Амалия. – Никому нет дела, что ты лежишь здесь. Так и умрешь один. И ничего от тебя не останется, ни единый знак ни в одном из миров не расскажет, что ты был на свете. Ни капельки крови на снегу, ни детского крика на ветру, ни шепота, ни слезинки. Так и исчезнешь».

Амалия оскалила зубы. То ли в улыбке, то ли в рыке. Какие они длинные.

«А можешь пойти со мной».

У него не было сил встать, но он собрал в кулак всю волю Скрэтчей. «Вставай, – приказал он себе. – Если не встанешь, дело плохо». Ник, шатаясь, поднялся на ноги и побрел вслед за волками.

Это был чистейший эгоизм. Не хотелось превращаться в ничто. Ему бы проявить силу, сохранить верность родителям. Остаться, не идти вслед за ней. Но он ушел.

Вот и теперь Ник снова стоял на том месте, где когда-то отпраздновал труса, под падающими хлопьями холоднее любого снега. Напряг все силы, дожидаясь Амалию.

Но раздался другой голос.

– Ник, мальчик мой, – звала из хижины мать. Она научила его читать, научила первым заклинаниям. Он не мог вспомнить голос отца, но ее голос хорошо сохранился в памяти. – Бедняжка мой. Тебе же очень холодно. Иди скорей ко мне.

– Разве ты не… – Ник с трудом шевелил пересохшими в лихорадке губами. – Разве ты не умерла?

Дома мать часто сидела в библиотеке, читала книги по колдовству. Он помнил, как красиво падали на страницу ее длинные локоны, а лицо всегда было обращено не к нему, а в другую сторону. Волосы у нее были гладкими, как полночный водопад, не то что у Ника, чьи буйные кудряшки так и норовили встать торчком. Ник страстно мечтал, чтобы она обратила на него внимание, поэтому взбирался на соседний стул и тоже заглядывал в книги. Когда подруги матери узнали, как рано он научился читать, все говорили: какой он у вас талантливый. «Естественно», – улыбалась мама.

Ему хотелось снова почитать книги вместе с ней.

– Глупыш, я не умерла, – заверила мама. – Это был сон, навеянный лихорадкой. Ты болел, вот тебе и мерещились всякие ужасы. А я жива и здорова. Я отведу тебя домой. Ничего этого на самом деле не было, честное слово. Открой дверь. Входи, здесь тепло.

Ник обернулся и сквозь прутья решетчатой двери посмотрел на мать. Ее лицо было исполосовано тенями, но все, что надо, он разглядел. Глаза глубоко ввалились, кожа казалась желтее пергамента. Из обмякшего рта торчали зубы, как у черепа.