«О, Ник», – с отчаянием подумала я. Если бы я увидела Ника, мне бы стало легче. Мне всегда становилось легче рядом с ним в те времена, когда боль от разрыва с Харви была еще свежа. Даже произнося его имя, я невольно улыбалась.

А теперь воспоминания о Нике не приносили утешения. Стоило подумать о нем, и в голову лезли мысли о том, какие страдания он сейчас претерпевает.

«Из-за тебя», – серебристым греческим хором пропели птицы у меня на плечах.

И тогда мои мысли в поисках утешения сами собой обратились к самым давним, к самым сладким воспоминаниям о доме.

Я бегу по извилистой тропинке, мимо желтого указателя, впереди меня ждет дом, а в нем – мой братец. При виде меня Эмброуз расплывается в широкой улыбке. Однажды на детской площадке я упала и ушиблась. По дороге домой тетя Хильда исцелила меня, но я все равно дрожала всем телом. Ввалилась в дверь, кинулась к братцу, крепко обняла его за пояс.

В тот день Эмброуз научил меня танцевать. Мы кружились в вальсе, он тихо напевал и озарял меня своей улыбкой. Я смеялась вместе с ним, чувствовала себя очень грациозной и очень взрослой и вскоре позабыла про боль.

Вот и теперь я отогнала холодные голоса, шепчущие на ухо, позабыла про тяжесть на плечах и вспомнила, как танцевала с братцем.

«Эмброуз, в какой бы уголок света тебя ни занесло, – подумала я, – надеюсь, что сейчас ты затеваешь какое-нибудь великолепное озорство».

Эмброуз Спеллман сидел в итальянском дворе за изящным кованым столиком напротив Пруденс Блэквуд и был вполне доволен жизнью. Флорентийский день изысканнейшим образом перетекал в ночь, тень собора Дуомо на булыжной мостовой вытягивалась все длиннее. Над головой парили мраморные стены базилики, отливавшие зеленью и нежнейшим розовым румянцем, как внутренние створки морской раковины. Здание было прекрасно. Готические шпили и арки походили на конфетки, увековеченные в камне. Словно маленькая девочка построила на морском берегу песочный дворец и украсила его ракушками, просто чтобы воплотить свое фантастическое представление о том, как должен выглядеть ракушечный дворец.

А если смотреть на Пруденс, становилось еще лучше. Ее высветленные волосы отливали белизной, словно тень величественного купола. Они неудержимо притягивали взгляд, и, единожды зацепившись, ты уже не мог его отвести – восхищенно любовался безукоризненными очертаниями ее лица и веселой сумасшедшинкой в глазах. Так бывает, когда видишь красивую девушку, а потом замечаешь, как она вытаскивает из ножен жертвенный кинжал. На первый взгляд прекрасно, на второй – волшебно.

Эмброуз спросил у Пруденс самым ласковым голосом:

– О чем задумалась?

– О кровавой мести, – был ответ.

Эмброуз спрятал улыбку за позолоченным ободком бокала:

– Ну конечно.

Он отпил глоток шампанского, и рот наполнился свежим весенним ароматом распускающихся бутонов, обещающим пышное цветение.

Внезапно в темнеющем дворе на булыжную мостовую дождем посыпались блестящие шарики всех цветов радуги. Бирюзовые и алые, золотые и серебряные, они скакали по камням, как мыльные пузыри, но не лопались. Люди сочли это всего лишь пластиковым развлечением для туристов. Но Эмброуз и Пруденс понимали: это магические послания.

Но среди них не было одного – того, которого они ждали. Оно еще не пришло.

Эмброуз проводил блестящие шарики нежной улыбкой, подумав о ком-то другом – таком же маленьком и ярком.

– А ты… о чем… задумался? – спросила Пруденс. Ее голос слегка поскрипывал, словно она не привыкла к простым радостям жизни и не была уверена, правильно ли реагирует на них.

В Церкви ночи под руководством отца Блэквуда на долю Пруденс выпадало не так уж много радостей жизни. Теперь все может пойти иначе. Если они отыщут ее отца.

Эмброуз был в курсе ее планов кровавой мести, но не понимал, почему нельзя совместить возмездие с романом. Ведь эта ночь такая нежная.

– О сестренке, – честно признался он.

Пруденс раздраженно отозвалась:

– А что такого с Сабриной?

– Да ничего особенного. – Эмброуз глубоко вздохнул и совершил святотатство: – Я ее люблю, поэтому часто о ней думаю. Мне интересно, как она сейчас поживает, счастлива ли, вернулась ли в людскую школу или до сих пор печалится по Нику. Давай выпьем за Ника Скрэтча.

Он наполнил бокал Пруденс шампанским. Золотистые пузырьки метнулись вверх, навстречу разноцветным шарикам, оседавшим вокруг.

«Я ее люблю». Ведьмы не часто в этом признаются. Произнести такое – все равно что признаться в преступлении.

К счастью, Эмброуз ничего не имел против преступлений.

Пруденс отпила долгий глоток шампанского.

– Жалеешь Ника?

– Конечно. Ник мне нравился. А что в нем плохого? Он красив, он заботился о Сабрине. А что еще от него нужно? – Эмброуз пожал плечами. – Он внезапно очутился в любовном треугольнике и пришел в ужас, с чем я полностью согласен. Столько бурных чувств приходится переживать там, где есть простое очевидное решение. Все, кто застрял в любовных треугольниках, успокойтесь и придите к компромиссу!