– Вы знаете пастуха Макаенко?

– Так точно. Хороший старик. А в чем дело?
– Ромашков почему-то вдруг вспомнил его жиличку и покраснел.

– Дело в том, что лодку эту будто бы обнаружил пастух Макаенко. Я Пыжикову приказал немедленно проверить. Он проверил и доложил, что это не лодка, а старый катер, о котором мы знаем.
– Дежурный присел за стол и взял из папки мелко исписанный лист бумаги.
– Я было составил шифровку, но задержал ее. Почему-то возникло сомнение... Как бы шуму зря не наделать. Собрался поехать и лично проверить, а вы тут подвернулись. Поезжайте и все обстоятельно выясните.

– Слушаюсь, - сказал Ромашков.
– Разрешите вызвать коней!

– Не нужно. Берите нашу машину. Я распоряжусь.

Ромашков встал и оправил аккуратно сидевшую на его плотной фигуре гимнастерку. Пока он дошел до гаража, шофер уже выехал и ждал во дворе. Михаил сел в машину и затянул брезентовую дверцу.

– Можно, товарищ капитан, с ветерком?
– нажимая на стартер, спросил краснощекий с усиками солдат.

– Можно с ветерком, - согласился Ромашков.

Мотор гулко задрожал, и машина рванулась с места. Когда выскочили за город, серая лента шоссейной дороги сразу же врезалась в зелень садов и виноградников. Под рубчатыми шинами захрустела разбитая, изжеванная колесами щебенка, над брезентовым кузовом загудел встречный ветер, а позади машины мутным клубком завихрилась пыль и, медленно оседая, густо ложилась на придорожные кусты и виноградники. Михаилу было жаль эти посеревшие от пыли листья и сизые гроздья винограда, покрытые слоем грязи. Неприятно было смотреть на это. Но он заметил, что пыльно было только около дороги, а чуть подальше от нее, на склоне гор, виноградники зеленели буйно и радостно. Сочные, омытые ночной росой листья шелестели на ветру, а под ними пил солнечные лучи, дозревал, наливался соками виноград.

Долго, с пронзительным завыванием машина карабкалась на перевал, потом, выкручиваясь на откосах, лезла круто вверх под сплетенными, как шатры, кустами и, наконец, прыгая на камнях, скатилась к морю и остановилась на окраине рыбачьего поселка.

Разыскав Евсея Егорыча, Михаил присел с ним на завалинке и начал расспрашивать о затонувшей лодке. Чем дальше он его слушал, тем больше хмурился, словно злясь на шум моря, крики петухов и девичий голос, который мешал ему своей звучной мелодией, раздававшейся из открытого окна совсем некстати.

– Вот же голосит! И день будет голосить и ночь, - не то с осуждением, не то с похвалой проговорил Евсей Егорыч. Он не спеша набил трубку и закурил.

– Ваша жиличка?
– спросил Ромашков, хотя отлично знал, что это она. Зачем спросил - он и сам не ответил бы.

– Она, - ответил Евсей Егорыч.
– Такая голосистая одна на весь поселок. Свой брехливый листок о погоде вывесит, а потом начнет в море кувыркаться да вашему лейтенанту голову кружить.

– Приезжал?
– прислушиваясь к веселой песенке, хмуро спросил Михаил.

– А как же! Каждое утро, будто казак, на коне около дома гарцует. С сегодняшнего дня она в отпуске, к матери в горы собирается - аж туда, за перевал, в Дубовики. Учена, а пуста, як вон та из-под тюльки бочка. Языком тарахтит, с ребятишками по горам лазает. Взгальная и батько ее, Макар, такой же...

– Он, кажется, сидел?
– спросил Ромашков.

– Было такое дело.

– Куркуль, что ли?

– Да який там куркуль! Так, брехун и больше ничего. От колгоспа отказался, председателя осрамил и даже поколотил трошки. Вот его взяли, подержали малость и выпустили.

Теперь там, в горах, в леспромхозе. Он хоть и мой приятель, а характер буйный, в особенности, когда за щеку зальет, Я ему всегда бой даю. Жинка у него, Лукерья, баба добрая, гарная баба... А дочка вся в него, тоже буйная и озорная.

Неожиданно песня умолкла. За забором мелькнула девичья головка с бантиком в волосах и тут же исчезла. Через минуту в деревянной калитке, как в рамке, выставилась Настина фигурка в белом атласном платье, с лиловым на груди цветочком. Синеватые, озорные, чуть-чуть прищуренные глаза беззаботно и весело улыбались.

– Здравствуйте, товарищ капитан, - проговорила она певучим и протяжным голосом.
– Давненько мы с вами не виделись.

– Здравствуйте, - смущенно поприветствовал ее Ромашков и отвернулся.

– Может, я помешала вашим государственным делам, то извините.

Михаил не вытерпел и снова посмотрел на девушку.

Настя, раскинув загорелые руки, держалась ими за стойки калитки и, будто напоказ, выставила зеленую на высоком каблучке туфлю, непринужденно и ловко покачивала стройной ножкой в темном, не отличимом от тела шелковом чулке.

– Ведь знаешь, бесовка, что мешаешь, а лезешь!
– Евсей вынул изо рта трубку и сердито сплюнул.

– А может, у меня тоже дело есть!

– Было дело, да шавка съела, - проворчал Евсей Егорыч.

– Я в горы иду и боюсь, чтобы меня кабан не съел, - дерзко взглянув на старика, проговорила Настя.

– В горы? Можно подумать, что вы собрались на танцы, - усмехнулся Ромашков.

– А это так, примерила по случаю отпуска, - Настя взглянула на свое нарядное платье, вынула из-за пазухи розовый платочек и кокетливо обмахнулась им.