Поэтому до Вяземки мы добирались сами. На машине. В этот раз транспорт был выбран попроще, а не как у Макса; за рулем была Варя, которая, первое что сделала, когда исполнилось восемнадцать, – побежала на курсы вождения.

Машина плавно съехала с обочины к старому дому с облупленной, выцветшей на солнце голубой краской. В окнах с резными, когда-то белыми наличниками зияли темнота и пустота. Дом мертвый. Это было понятно по запущенному, безжизненному виду с покосившимся забором и заросшему саду. Отголоски прошлого, а именно нашего с Варей детства, прочитывались по знакомым до боли деталям: на кирпичной кладке фундамента краской написаны наши имена, подкова, которую нашли в поле, прибита на удачу у входа, куст сирени, посаженный мной, разросшийся и одичавший.

– Что-то мне страшно в дом входить, – прошептала я Кевину, который с таким же выражением лица, как и у меня, осматривался вокруг. Выглядел он, одетый не для этого места, странно: белоснежная дорогая майка-поло, джинсы, слиперы на ногах – образ для отдыха на курорте, где в программу включены теннис и гольф. Вяземка всего этого не имела. У нее была для нас особая программа.

Кевин по-дружески обнимает меня, пока мы стоим и смотрим на Варвару, открывающую дом. Под приложенными усилиями дверь поддается и с противным скрежетом ржавых петель распахивается. В доме темно, пусто и страшно. Мы стоим и пялимся на вход, на эту черную дыру в иной мир.

– В конце концов, я ведьма или кто? – спрашивает Варя, внушая самой себе бесстрашие, чтобы войти внутрь. – Да и колдун тут тоже имеется.

Кевин прыскает со смеха в кулак, глядя на робкую Варвару. Для него это забавно, я же понимаю сестру. Для нас войти туда, как окунуться в детские кошмары и загробный мир.

– Пошли, – я хватаю Варю за руку, и мы, подобно космонавтам, сходящим на новую планету, заходим в дом. Глаза медленно привыкают к темноте помещения. Воздух спертый, влажный, с запахом гнилой древесины. Наверное, где-то протекла крыша. В сердце болью отзывается знакомая обстановка: старый бабушкин стул, часы со сломанной кукушкой, которые уже не работают, посудный шкаф с кастрюлями.

– А здесь чисто, – я замечаю, что нет ни паутины, ни мышиного помета, ни пыли, ни мертвых мух.

– Прислужницы отлично поработали, – бормочет Варя, выпуская мою руку, и смело идет внутрь дома. Позади меня входит Кевин, молча оглядывается. Его больше заинтересовала кадка, которую мы когда-то использовали для воды из колодца, и ухват, которым бабушка вытаскивала большой глиняный горшок, когда готовила в печи.

– Это что? На медведя ходить?

– Нет. Это ухват. Бабушка еще обзывала его рогачом. Он для того, чтобы горшки из печки доставать.

– Печки? – Ганн удивленно смотрит, явно не понимая меня.

– Говоришь, процесс заклинания завершен?

Он хмыкает, улыбаясь.

– Ты ответила в стиле Реджины.

Я смущенно отвожу взгляд. Саббат больная тема для нас. Мы, выдворенные оттуда, возможно, навсегда, оба по нему тоскуем. Только я пробыла там лето, а Кевин, росший под надзором своей опекунши, директрисы школы Инквизиторов Реджины Хелмак, – всю жизнь.

– Слушайте, а прислужницы хорошо поработали, – из глубины дома выходит довольная Варя. – Чисто кругом, крышу залатали, водопровод работает, даже свежее белье оставили.

– Пойду, туалет посмотрю, – я кошусь в сторону Ганна.

– Что вы так суетитесь насчет туалета? – хмурит брови Кевин. Нет, все-таки он не для Вяземки. Весь его вид так и кричит, что он не из России и в такой глуши никогда не бывал.

– Ты в Индии был? – Варя намекает на то, что его ждет за пределами дома.

– Неужели у вас такая антисанитария? – Кевин обнимает ее и смеется.

– Нет, не антисанитария. Но противно и неудобно. Там деревянная будка с квадратным грубо сколоченным стульчаком и дырка в полу, и все это продувается ветром с улицы. Никакого слива, никакого света, никакой системы воздухоочистки.

С каждым произнесенным Вариным словом скепсис Кевина тает на глазах.

– Вы серьезно?

– Погоди пока пугать! – смеюсь над этими двумя чудиками. – Дайте, посмотрю и расскажу, что там и как.

Я разворачиваюсь и выхожу из дома. Свежий холодный ветер с запахом трав возвращает меня в детство, будто через дверь я вышла в прошлое. Начало сентября, все еще тепло, но воздух уже наполнен осенью. Вообще, в это время в природе ощущается потустороннее, ведьмовское, будто за тобой наблюдает кто-то. Химеры любят осень, в это время трава наполняется магией смерти, так они называют уходящую в сон природу.

Я спускаюсь и иду за дом, уныло отмечая, что все заросло и обветшало. Коровник растащен местными на кирпичи. Когда бабушка Катя построила его, радости не было предела, это была ее личная победа: кирпичный, белый, теплый, он тогда странно смотрелся рядом со старым деревянным домом. А вот и туалет. Наверное, дом рухнет, а этот пенал из досок будет стоять, не потому что на века построен, а потому что такова особенность: сколько раз замечала в деревнях руины бывших когда-то зданий, а рядом притулившиеся кривые и осевшие серые туалеты, как гробы-пеналы. Вот такой странный юмор в России: дома нет давно, а туалет остается.