Когда они добрались до его камеры, он отошел в сторону и кивком пригласил женщину внутрь. Да, он хотел бы предложить ей что-то лучше этого едва пригодного для жизни помещения. Но его дни роскоши остались в далеком прошлом.

Не двигаясь, он посмотрел в сторону, откуда они пришли. Не было стражников. Узников. Никого.

Значит, ее запах не почувствовали.

Он нырнул в пространство десять на десять футов и прокашлялся. Женщина оторвала взгляд от деревянной койки, на которой он спал.

— Где решетки? — спросила она, кивая на открытый проем.

Шакал сел на сиденье из металла и проволоки, вмонтированное в скалу.

— Вот они.

— Подожди, каждый может уйти в любой момент?

— А тебе было легко попасть сюда? — Когда она захлопнула рот, он кивнул. — Выбраться сложно не из камеры, а из самой тюрьмы.

— Но как поддерживается порядок?

Его смех звучал слишком низко и зловеще даже для него самого.

— У Надзирателя есть свои способы.

— Это смотритель? Начальник тюрьмы?

— Да.

— Перед кем он отчитывается? — Она окинула помещение взглядом. — Кто им руководит? Король или…

— Тюрьма всегда была под прямым управлением Глимеры и Совета.

Женщина нахмурилась.

— Ты уверен в этом? Потому что Король распустил Совет, а лессеры убили во время набегов большую часть аристократии…

— Каких набегов?

— Общество Лессенинг напало на дома Семей Основателей примерно три года назад. Никто не знает, как они обнаружили их. Они вырезали целые семьи. — Когда испытанный им шок отразился на его лице, женщина подалась вперед, но не прикоснулась к нему. Опустив голос, сказала: — Как долго ты уже здесь?

— Какой сейчас год?

— Ты не знаешь?

— Я бы не спрашивал. — Шакал пожал плечами. — И это неважно. Меня посадили в тысяча девятьсот четырнадцатом, с тех пор время потеряло значение для меня.

Женщина моргнула.

— Ты провел здесь больше ста лет.

— Да.

— С тех пор ты не контактировал с внешним миром? — Она покачала головой. — Не было посетителей?

— Думаешь, здесь есть часы приема? Мы не в больничной палате.

Она что-то заговорила дальше, но он отвлекся на ее губы, отмечая, как они выговаривали слова и звуки.

— Оставайся здесь, — прервал он ее. — И заберись под кровать.

— Что?

— Я уйду на пять минут, не больше. — Хотя, часов у него не было. Он не мог сказать наверняка. — Спрячься под кровать. Если, конечно, не хочешь познакомиться с кем-то из моих друзей-заключенных… и, будь уверена, они не пожмут тебе руку.

— Возьми меня с собой.

— Нет, я иду в Улей. Я не смогу защитить тебя там, если буду один. — Шакал указал на койку. — Спрячься там и чтобы ни звука.

Никс всегда плохо следовала приказам, но инстинкт выживания сделал ее непривычно послушной. Так что да, окей, не вопрос, она на четвереньках забралась в тесное пространство под кроватью. Смотря перед собой на уровне пола, она наблюдала, как мужчина уходит, а потом принялась слушать звуки тюрьмы: голоса на расстоянии, шаги… кто-то напевал «Дюран Дюран»?

Господи, когда она в последний раз слышала эту песню? Во времена Рональда Рейгана, тогда народ еще смотрел «Семейные узы» [5] по ТВ… и думая о пропасти в культуре и прогрессе, она не могла представить, сколько всего изменилось для тех, кто был заключен здесь. Ради всего святого, когда Саймон Ле Бон [6] пел о том, насколько он голоден, еще не изобрели Интернет, слово «Амазон» ассоциировалось только с джунглями, а от электричества питали пылесосы, а не автомобили.

Жанель пропустила так много…

Сквозь арочный проем она увидела, как мимом проходит фигура в мантии, с низко опущенной головой, из-за подола и рукавов темно-серого цвета не было видно ни рук, ни ног. Фигура слишком маленькая, чтобы быть мужской.

Это наверняка была женщина.

— Жанель? — прошептала она.

Никс выбралась из-под койки так, словно бежала на пожар, и когда ее рюкзак зацепился за что-то, она быстро сбросила его, оставляя вместе с ветровкой. Вскочив на ноги, она выпрыгнула из камеры и повернула направо. Бежать было недалеко, и, оказавшись в пределах досягаемости, она схватила фигуру за рукав мантии.

— Жанель?

Фигура остановилась. Повернулась.

— Это я, Никс…

Когда женщина подняла взгляд, капюшон приподнялся, и свет потолочных ламп осветил лицо. Никс охнула и отскочила назад.

У женщины не было одного глаза, и за этой раной плохо ухаживали, глазница была зашита черными нитками, которые не сняли, даже когда кожа затянулась. Рот также был изуродован, часть верхней губы отсутствовала, обнажая гнилые зубы и серые челюсти.

Из-под капюшона донесся рык бродячей собаки, и то, что осталось ото рта, приподнялось…