Шрифт:
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО РОДИНЕ
«Восток ещё дремал…»
«Я остался один…»
«Расскажи мне про то, что давно называют любовью…»
«Лекарственной болью октябрь полыхает…»
«Не заставляй меня проснуться…»
«Словно свет в воде багровой…»
БОЛЯРЫНЯ МОРОЗОВА
Легковесная страсть многодумья,многодумная страсть тишины.Ночь в Москве пробегает, как пумапо деревьям нездешней страны.Сметены все уставы, устоии богатая в прошлом странаскачет джунглями непокоя,посылая Америку на…Только прав забугорный хозяин,затянувший деньжат поясок:Русь спасает от голода Каинножкой Буша и пулей в висок.Знать бы мне, сколько надобно смуты,перестроек, завистливой лжи,чтобы всё ж надоело кому-товоровать то, что плохо лежит?Ублажаю я совесть кивками,мол, такая судьба и страна!Только долю мы выбрали сами,посылая Америку на…Но дрожим: что там скажут в Нью-Йорке?Как посмотрят хозяева на…и дадут ли нам сладкие корки,и достигнут ли корочки дна?Эх, Россия! Чумное болото,захотевшее власть расстрелять!Ты не жди, что обломится что-тоот Америк под мать-перемать.Ты жила, не ломаясь, не горбясь,ничего от врагов не тая,так откуда ж болотная горечьи утробный напев воронья?Думай, Родина, что тебе свято:жить без Бога с посылками на…или тяжкая поступь солдата,где и воля твоя не нужна.
Восток ещё дремал.Но встреча с Божьим светомуже предрешена. И филин с высотызаметил, как поют под невесомым ветромсреди багряных трав зелёные цветы.Чисты моленья глаз. Просты моленья звуков.Но голос истончал, но взгляд в тумане слёз.И перед храмом тать заламывает руки:– За все мои грехи прости меня, Христос!Просты его слова, чисты его моленья.Я веры той хочу до кончиков волос.А стрелки на часах отсчитывают звеньяи ждут, когда скажу:– Прости меня, Христос!
Я остался один.Но в сознаньи пульсация звука,будто кто-то слова произносит откуда-то мнепро разруху страны, про товарных колёс перестукии про то, как Россия поныне сгорает в огне.Мне в упор говорят: вы сгубили страну, россияне,под «Семь сорок», под марши, под новое шоу про секс,и куда-то бредёте, как ёжики в пьяном туманена раздачу слонов, где к слону прилагается кекс.Кто же шкипер у вас, расхреначивший шхуну о банку?Кто же ваш машинист, эшелон закативший в тупик?И страна превратилась в сиротский приют для подранков,где все любят и помнят, и чествуют ленинский лик.Мне уже не понять, то ли хвалят меня, то ль ругают?Только болью страны пропиталось сознанье моё.И я тоже бреду, ведь в тумане никто не летает,и стараюсь понять:в чём же истина и бытиё?
Расскажи мне про то, что давно называют любовью,расскажи мне про спазм, про биение крови в висках!Наряду с красотой это часто окрашено кровью,и словесный маразм держит душу в чугунных тисках.Оставляя в былом под стеклом расчленённые звуки,каждый хочет понять и отведать спасительной лжи.Ничего, что на слом этот мир под колёс перестуки!Смотрим: где бы занять до получки чудес миражи.Положи мне на \стол бутерброд из смешения мысли,философских дилемм и тягучих любовных тревог.И осиновый ствол задрожал, будто ветки и листья —у природы проблем не бывает, помиловал Бог.Так что лучше пропой колыбельную и в изголовьеразожги мне свечу. А в страницах непрожитых летнапиши мне про то, что давно называют любовью.И я вновь полечу из тумана в заоблачный свет.
Лекарственной болью октябрь полыхает,октябрьской болью заполнился ум.И как ни крути, видно так уж бывает,что запах лекарства исходит из дум.Из дум головы. Не из дум Горсовета,ведь всем думакам на октябрь наплевать.И боль не проходит. Но, может, с рассветомя снова смогу над страною летать.Надсадную боль разметав, словно листья,я крылья расправлю и снова взлечу,увижу, как звёзды в пространстве зависли,и в небе меня не достать палачу.Но где-то там город, мой ласковый город,давно захиревший от дум думаков.Он, в общем-то, стар, но по-прежнему молод.Мы вместе с Москвой не выносим оков.Оков словоблудья и думского гнёта,пора бы столице встряхнуться и жить!Москва никогда не забудет полёта.Летать – значит всех, и прощать, и любить.
Не заставляй меня проснутьсяв холодном мареве дождя,когда в саду деревья гнутсяи жизнь ушла, не уходя.Когда ещё не мёртвым взглядомя что-то тайное ищу.Мне ничего сейчас не надо,я ухожу, но не грущу.Зачем грустить о том, что сбылосьи что от века не сбылось?Мне эта жизнь, поверь, приснилась,но не зови…Ты это брось!Не заставляй меня проснутсяв холодном мареве дождей,остановиться, оглянутсяи на себя, и на людей.
Словно свет в воде багровойвыплывает это слово,слово мудрое как жизньв плеске вечных дешевизн.И под непогодь с порошейкто-то взял такую ношу,взглядом жёлтым посмотрели как выплюнул:– Расстрел!– Но у нас же нету казни! —кто-то скажет без боязни,улыбнётся небесам,а того не знает сам,что инертная Россиякрови сладостной вкусилаза прошедшие века…И упала вниз рука.Я с похмелья, я в блевотеслышу пулю на излёте,поразившую меняв точку вечного огня.И опять в воде багровойвыплывает это слово,эта правда, эта жуть…Без неё тут не живут.
На рассвет от крови розовый,словно Благостную Весть,в кандалах везут Морозову,и замёрзнувшая взвесьвся дрожала в ожиданиис неба Страшного суда…Это всё для нас преданиячерез дни, через года.Захлебнулось время криками,поселилась в церкви гнусь,и сломалась в лапах Никонанаша праведная Русь.Век семнадцатый. И нелюдиприкрываются крестом.год семнадцатый. И нелюдив красном мареве густом.И семнадцатого августате же нелюди вокруг.А над Русью взмыли аистыс криком – с севера на юг.Скоро будет время грозноебез поблажек, без прикрас.И болярыня Морозовамолит Господа за нас.