В ответ Джамбот хохочет:

— Вот дурень, с кем связался.

— А если бы осилил?

— Тебя? Да никогда!

Подошли к калитке.

— А в самом деле, — запоздало спохватился Джамбот. — Не смей в другой раз лезть в кабину.

Двинул он ногой по ящику, и Санька всплеснула руками, кажется, лишилась дара речи.

— Во, маманя, сокровище какое! — показывает он Анфисе сверток. — «Сельхозтехнику» перевернул, а отыскал шестеренку.

Санька постояла, обиженно надув губы, прошла между ящиками, пересчитывая вслух.

— Тринадцать.

Джамбот услышал и ей с улыбкой в голосе:

— Это плохо.

Анфиса думала, что Санька после случившегося и не взглянет на нее, но та и виду не подала, все такая же:

— Не мели! Я тринадцатого мая родилась, а счастливей меня на всем свете, поди, не найти.

Скинула варежку, провела кончиками пальцев по ящику. К полуночи только управились с мебелью. Все старое из своей комнаты молодые во двор, под открытое небо, хорошо не шел снег, а новое втащили бережно. Командовала всем делом Санька от начала до конца. Сын же ни разу голоса не подал, а когда вволокли, наконец, диван, он плюхнулся на него так, что взвизгнули на все голоса пружины, бросил руки на колени:

— Ну, стерва!

Мать не поняла, кому он адресовал это, и Санька не слышала, носилась по хате, не скоро угомонилась.

— Сегодня поспишь на полу, — объявила ему жена, — ничего с тобой не случится, а с завтрашнего дня будешь купаться каждый вечер. Вот так!

Возмутилась про себя Анфиса. Да будь проклята твоя мебель! Смеется она, что ли, такие холода, а он каждый вечер обливаться в корыте! Ах ты…

Появился сын со своей подушкой, одеялом, забросил на печь.

— Давно не блаженствовал, позабыл, как взбираться.

Удивилась мать. Как это он сумел сдержаться, накипело, знать, в нем здорово, а как всегда прикрывается шутками. Значит, еще не через край, а то разве может человек совладеть с такой силой, когда все внутри клокочет, кипит.

И ей самой не надо было распускать руки, нехорошо получилось… И у Саньки все дурное проявилось, будто веснушки высыпали весной. А всему виной трибуна! Взобралась, новую высоту обрела, и защелкнуло в ней что-то, не по ней оказалась вершина. А, может, покуражится и все? Река в половодье играет, беснуется, а к осени едва слышно.

Мать подозвала сына, указала рукой на кровать рядышком с собой, и он послушно оставил свое место у печи, уселся на жесткую деревянную кровать, но, неожиданно тряхнув головой, поднялся.

— Я сейчас со двора все наше внесу!

Вот об этом-то и хотела просить она его. Неужто родительское желание так сразу передалось ему?

Джамбот осмотрелся, прикинул, куда все сложит, и решительно придвинул телевизор к стене, тяжелые стулья разместил вокруг стола.

Мать только головой кивала, не верилось, что по ее делает сын, без подсказки.

— Часы свезу в ремонт, пусть кукукают, — решил он вслух.

Не удержалась:

— К чему старье-то? Люди вон что ни год меняют мебель.

В ее голосе сын уловил горечь — и может быть поэтому так бережно пристроил в угол широкую деревянную кровати.

— Дедова работа, — проговорила Анфиса.

И уже другую окраску принял ее голос. Она стояла, придерживаясь рукой за стол.

На кровать взгромоздил столик на трех ножках, сделал это с осторожностью, как бы боялся причинить боль, похлопал по нему уважительно ладонью, мол, держись, в обиду не дадим. И снова на сердце у матери потеплело, смотрит, как сын с той же бережностью пристроил на столике зеркало в деревянной раме, и ей померещилось в нем лицо бабушки: смуглое, тронутое легкой улыбкой. Раздался голос сына, и видение пропало.

— А это прадеда подарок моей бабке… — сказала она с каким-то благоговением. — Ей, цыганке! — Отбросив рукой со лба тяжелую прядь волос, произнесла с мягкой иронией: — Не выдержал, смирился… А то как же! Вся станица встала на ее сторону. Красавица была…

Провел сын ладонями одна о другую, смахивая с них пыль, шагнул к ней, взял за плечи — привычка у него с детства, взволнуется и к плечам тянется руками.

— К тебе от нее ничего не перешло!

Ухмыльнулась довольно.

— Корень Самохваловых древний, глубокий, вот и заглушил кровь цыганскую, это и говорить не надо.

Но тут же — не перевел бы сын разговор на себя — поспешила сказать:

— Тихо ты… Санька небось спит.

Прежде чем выпустить мать, посмотрел на нее, будто желая заглянуть в душу, и это заставило Анфису внутренне содрогнуться. Как в ознобе передернула плечами, стряхнула с плеч руки сына.

Он молча полез на печь, а она долго ворочалась в постели, перед ее мысленным взором стоял взгляд сына, от которого холодела душа. В какой-то момент встала с кровати и к печи, позвала, едва слыша свой голос: