Шрифт:
— Нет, брат, видно, и вправду говорят: «Своя рубаха ближе к телу».
Засмеялся Асланбек, подбоченился, посмотрел на аул.
…Во всей Осетии не было другого аула, расположенного так высоко в горах. Но цахкомцы, влюбленные в свой аул, не чувствовали себя оторванными от остального мира. Начиная с весны и до снегов, раз в неделю на знакомой всему ущелью серой унылой лошадке со впалыми боками бригадный учетчик привозил из районного центра почту. В небольших хордзенах [34] лежали местные газеты, реже — журналы, которые правление выписывало на бригаду, да еще получал «Правду» сам бригадир Тасо.
34
Хордзен — переметная сума.
Иногда из хордзенов извлекали письмо, и, прежде чем вручить его адресату, бригадир изучал на нем штемпеля и обратный адрес, а при удобном случае его читали всем аулом. Дело в том, что цахкомцев, живущих в городе, в те времена считали по пальцам, и поэтому всем было интересно знать, как земляки живут там, где нет ни гор, ни быстрых рек…
Случалось, летом в Цахком добирался городской лектор, и для аульцев наступали бессонные ночи: цахкомцы слыли любознательными и потому терпеливо слушали, задавали много вопросов, порой таких, что не всякий лектор мог на них ответить, и тогда аульцы недовольно цокали языками, качали головами, мол, не могли в городе подумать и прислать настоящего ученого.
Приезжало по какому-нибудь поводу и районное начальство, с ним чаще встречались мужчины. Собравшись на нихасе, они спорили, что-то горячо доказывая друг другу, а потом затянувшийся разговор переносили за стол. Гостеприимные цахкомцы резали барана, и Дзаге произносил витиеватые тосты.
Пожалуй, никого другого здесь не ждали с таким нетерпением, как киномеханика, и не было для аульцев желаннее гостя. В те вечера, когда в аул привозили кинокартину, стена бригадного дома превращалась в экран, а из-под навеса выволакивали длинные скамьи, старики занимали места в первом ряду, позади усаживались остальные. Цахкомцы молча смотрели фильм, но стоило ему закончиться, как Дзаге тут же через кого-нибудь из младших призывал киномеханика, и тот, выключив движок, грохотавший на все ущелье, являлся к нему. Дзаге, уважаемый не только в своем ауле человек, вставал, приложив руку к сердцу, говорил как равному: «Во имя отца твоего, прошу тебя, не поленись показать нам еще раз эту картину». Киномеханик, хотя и имел строгий запрет не крутить ленту дважды в одном ауле, не смел, однако, отказать. И тогда снова устало стучал движок, пугая тишину, и картина заканчивалась далеко за полночь…
А если старикам нечем было заняться, то они вели неторопливые разговоры, перебирая свое прошлое, осуждая теперешних молодых, не умеющих и в седле сидеть.
3
Чинаровый столб в добрый обхват одним концом врос в глиняный пол, а другим подпирал толстую четырехгранную балку, на которой покоился потолок, подбитый снизу шелевкой.
Склонившись над столом, примостившимся в углу, Дунетхан месила упругое тесто. Мысли ее были далеко. Средний сын Созур написал, что уже отслужил три года и через какой-нибудь месяц будет дома. Ох, как еще долго ждать! Тридцать раз она ляжет спать, тридцать раз встретит утро. Еще тридцать дней, а они сейчас длинные… Доживет ли она до того дня… Ночами плохо спит, проснется среди ночи и лежит до рассвета с открытыми глазами, о чем только не передумает, что только не вспомнит. Силы, чувствует она, стали уходить. Но надо выдержать, дождаться сыновей и мужа.
Созуру она устроит кувд [35] , достойный Каруоевых. Заквасила в новой деревянной бочке сыр, откормила индеек, кур, ну а выбрать баранов — дело мужчин. Она созовет гостей со всего ущелья. В доме, слава богу, все есть. Господи, сама она готова сидеть на чуреке с водой, только бы ее глаза увидели сыновей, мужа, а потом и умереть не страшно. Пока же в каждом шорохе, звуке ей чудились их шаги. Оказывается, счастливой тоже нелегко быть.
Она положила в пирог начинку из свекольной ботвы и сыра и засеменила к печи. Подхватила с пахнувшего свежей глиной пола кочергу, быстро перебрала гладкую ручку, ухватилась за длинный ее конец и присела на корточки; печь дохнула в лицо жаром крупных березовых угольев. Откинулась всем телом вправо, прищурилась и, задержав дыхание, энергично разгребла уголья, освободив от них широкий под, затем, опершись на кочергу, встала, медленно разогнула спину.
35
Кувд — пир.
В узкое окно со двора вползло заходящее солнце, в кухне посветлело. И столб, и балка, и потолок стали коричнево-матовыми: в доме когда-то пользовались открытым очагом, о чем напоминала святая святых горской сакли, густо закопченная очажная цепь. И хотя на месте дымного очага с давних пор стояла вместительная печь, удивительно, похожая на кибитку кочевника, цепь, однако, не сняли; ее подтянули к балке. Видно, предок Хадзыбатыра, когда прицеплял цепь, думал о вечности жизни, неиссякаемости своего рода, о традициях отцов…
Дунетхан торопилась с пирогами, чтобы успеть отнести Сандроевым, пока они не пришли с работы. О себе она не думала. Много ли ей надо? Выпьет стакан простокваши и будет тем сыта. А вот Тасо и Буту, поди, не всегда сыты. Да разве они признаются в этом, если даже будут валиться с ног! Такие уж они, горцы! Эх, это настоящее несчастье, когда в доме нет женщины.
Непонятный человек Тасо: сам после смерти жены прожил бобылем и сына не женит. Раньше такое одиночество мужчины считалось позором. А может, Сандроевых прокляли?
Во дворе коротко тявкнула собака, и Дунетхан выглянула в окно: оранжевое солнце наполовину скрылось за хребтом.
Кто-то вошел в дом, и хозяйка прислушалась к легким шагам, проследовавшим мимо кухни. По ним узнала младшего сына Асланбека. Но он был не один.
Кто же пришел с ним? Не похоже, чтобы чужой, тогда бы сын, прежде чем переступить порог, громко сказал для нее: «Каруоевы, дома ли вы? К вам пожаловал гость!»
Матери, хотя она и скучала по Асланбеку, было неприятно, что он зачастил в аул. На прошлой неделе целый день провел со своим другом Буту, и вот тебе — снова заявился. Уж не потерял ли мальчик стыд, если оставляет отару на попечение старого Хамби. Надо поговорить с дядей, зря балует племянника, чего доброго, из него не выйдет настоящего мужчины.