Шрифт:
— Берегись! — закричал чабан.
В стороне от Джамбота упал камень с привязанной к нему веревкой. Чертыхаясь, проклиная природу за то, что именно здесь, а не в другом месте провалилась земля, Джамбот обвязался веревкой, левой рукой прижал к себе ягненка, и, цепляясь за камни, осторожно покарабкался наверх.
Асланбек мягко выбирал веревку. Нет, не умеет он еще разбираться в людях. Ну чего, спрашивается, он налетел коршуном на Джамбота? Подумал о нем такое, что самому стыдно. Разве плохо, что человек осторожен? Другой бы плюнул и сказал: «Кто виноват, что ты ротозей? Надо тебе, и думай, как выйти из беды, в которую сам влез с головой». Правда, что дурака по его выходкам узнают.
Выбрался наверх Джамбот, опустил к ногам чабана ягненка, стал отвязывать дрожащими руками веревку. Юноша старался не смотреть на него.
— Заднюю ногу сломал, — проговорил Джамбот с усилием.
Его скуластое лицо покрылось большими красными пятнами.
— Бог дал ему крылья, и он не разбился… Здесь жарко, а внизу еще хуже, дышать нечем.
Присел Асланбек перед ягненком, нежно провел по его мордочке кончиками пальцев, потом взял на руки, прижал к груди.
— Я так думаю, что через два дня запрыгает.
Джамбот натянул на себя черкеску, бросил короткий взгляд на Асланбека, потом отвернулся, постоял, очевидно, ждал, не заговорит ли с ним юноша. Но тот был занят ягненком. Джамбот пошел прочь, опустив плечи…
Асланбек спохватился, крикнул ему вслед:
— Спасибо!
Джамбот замедлил шаг, но не оглянулся.
— Век не забуду тебе этого, Джамбот!
2
С торжественным видом взошли на крыльцо Дзаге и Муртуз, постояли молча, потом Муртуз прошаркал к дубовой двери и предупредительно распахнул ее перед другом. Но Дзаге не переступил порога. Он вытянул вперед тонкую сухую шею, заглянул внутрь и глубоко вдохнул густой запах свежей краски. Из-за его спины, приподнявшись на носках, нетерпеливо тянулся Муртуз, ему тоже хотелось глянуть. Дзаге, наконец, шагнул в класс. В залитом светом просторном классе выстроились в четыре ряда новые парты. На широкой стене блестела свежей краской доска. На подоконниках стояли цветы в глиняных горшках. Оставляя на темно-вишневом полу пыльные следы от чувяк, Муртуз прошел к столу учителя, сел, поерзал, словно хотел проверить прочность стула, снял шапку из черной овчины, но, подумав, снова водрузил на место.
— Скажи, Дзаге, тебе не жалко протирать штаны? Зачем ты ходишь в школу, спрашиваю я? — Муртуз откинулся назад, и, упершись в спинку стула, уставился на друга подслеповатыми глазами.
Давно у Дзаге не было так радостно на душе, как будто не внуки, а сам он сядет за парту.
— Не знаю, учитель, — поддержал он шутку. — А что?
— Сидел бы дома и отцу помогал баранов пасти.
— А у нас нет баранов, учитель.
— Потому и нет, что лентяи оба.
— Учиться хочу, учитель. В большой город уйду, человеком стану.
— Как ни старайся, а из тебя не получится даже писаря, — Муртуз припечатал ладонь к полированной поверхности стола, продолжая: — Петуха можно скорее научить буквам, чем тебя.
Дзаге вошел в роль и, переступив с ноги на ногу, опустил узкие плечи.
— Не прогоняй, учитель!
Дзаге состроил такое жалобное лицо, что Муртуз смягчился, махнул рукой.
— Ладно, мне что… Протрешь штаны и будешь сидеть дома, отец новые тебе не купит.
— Спасибо, век буду молиться за тебя.
— А-а, ты бы лучше принес мне индюка, чем молиться за меня.
— Нет у нас индеек, учитель.
— Ха! Поди поговори с этим темным человеком! Скажи, сколько ног у нашего красного петуха? Молчишь. Никогда тебе не сосчитать их!
Закивал головой Дзаге, мол, сущую правду ты говоришь, учитель, но тут же спохватился.
— Ах ты собачий сын! Передай своему отцу, пусть зашьет твои толстые губы. Вы только послушайте его, люди!
С улицы донесся чей-то смех, и Дзаге поспешно оглянулся: в распахнутом настежь окне промелькнули косички.
— Вот я вас сейчас! — Старик направился к окну.
— Кто это там?
— Кто, как не Фатима с Залиной.
Упершись левой рукой в подоконник, Дзаге выглянул на улицу, посмотрел туда-сюда, однако девушек уже след простыл, и он рассмеялся.
— Ты что? Один смеется — над собой смеется.
— Так, так… А двое смеются — друг над другом смеются, — добавил Дзаге.
Он смотрел на груду камней, возвышавшихся перед школой. Там еще недавно стояла старая школа. В первый год Советской власти аульцы устроили зиу [32] и дружно за два дня сложили просторную саклю, снесли туда кто что мог: столы, скамьи, керосиновые лампы…
32
Зиу — коллективная помощь.
В окно вместе с солнцем вливался поток утреннего горного воздуха.
— Люди думают, что мы с тобой тоже прожили на свете.
Муртуз поднялся, сунул под мышку палку, прошелся до двери, вернулся к столу:
— Что мы видели с тобой в молодости? Горы, небо, бараньи хвосты… Пронеслась жизнь быстрее ветра. Одной ногой уже в могиле стоим.
— Стоим, конечно. Только жизнью еще никто не насытился. Эх, Муртуз, забыл ты, что жизнь и смерть — родные сестры. Посмотри мне в глаза, уж не умереть ли боишься? Ей богу, мне стыдно за тебя. Умереть тоже нужно иметь мужество…