— Ребята, проводите меня, замерзла, — жалобно попросила девушка и первая взяла Яшу под руку.

Издалека донесся гул. Летели самолеты. Чьи? Прожекторы лихорадочно шарили черное небо. Грохнули зенитки.

В небе вспыхнуло зарево, и где-то за поселком ухнуло, тряхнуло землю под ногами.

Стояли молча. И мороз не щипал.

— Закурить бы, — нарушил молчание Яша.

Прожекторы изрезали небо. Еще раз ухнуло, теперь уже совсем рядом. Асланбек стиснул кулаки. Было жутко оттого, что не видно самолетов.

— Ладно, мы пойдем, — проговорил Яша. — Бывай, Бек.

Возвращаться в клуб у Асланбека не было желания, и он собрался уже идти в казарму, как из мглы появилась женщина в длинном пальто, валенках, прошла близко, чуть не задела его, почему-то засмеялась.

Асланбек присмотрелся, узнал в ней официантку. Кажется, ее звать Клавой. Она подтрунивала над ним, когда он неумело чистил картошку и порезал палец. Сам не понял Асланбек, почему попытался удержать ее.

— Хочешь проводить? — она взяла его под руку.

И он безотчетно, покорно пошел…

В комнатушке было тесно. В углу стояла кровать, у окна кушетка, между ними — этажерка, над ней — репродуктор, посреди комнаты стол, а на нем зажженная керосинка, у выхода, на скамейке, возвышалось ведро.

Потоптавшись, Асланбек отступил к выходу, но хозяйка встала в дверях.

— Побудь в тепле, — голос просяще-ласковый.

— Скоро отбой, — слабо возразил он. — Нельзя.

А самому не хотелось выходить: в казарме неуютно…

— Испугался старшины.

Это был вызов, он вернулся к столу, протянул к керосинке руки. Перед глазами встала Залина, и он снова посмотрел на дверь.

— Подожди, сейчас отец со смены придет, чайку погоняем.

Загремела чашками, расставила на столе. На блюдце кусок сахара с ноготок, ломтик хлеба.

— В другой раз.

— Ну иди, служба, — усмехнулась она.

Не успел он шагнуть к выходу, как за дверью загромыхало.

— Отец, — обрадовалась Клава.

Открылась дверь, и в комнату ввалился мужчина в шубе, на двух костылях.

— Входи, входи, морозу напустил, — заторопила его дочь.

Вошел, протер глаза, огляделся, увидел Асланбека.

— А, гость, — громыхнул он костылями. — Ну, здорово! — сильно тряхнул руку Асланбека. — Будем знакомы. Андрей. Садись, в ногах правды нет.

Успел заметить Асланбек, что у него вместо правой ноги — обрубок.

— Величать тебя как?

— Асланбеком меня зовут.

— Как ты сказал? — переспросил хозяин, усаживаясь на табуретку. — Прости, браток, не по-нашему, потому не понял.

— Асланбек.

— Не русский, выходит?

— Осетин.

— Не слышал про вас.

Дочь стянула с отца шубу, повесила в углу, а костыли сам приткнул к столу.

— Дочка, а ну угощай, — отец положил на стол руки, скрестил пальцы. — Вот так-то.

Пили кипяток без заварки.

После третьей чашки Асланбека разморило, и он, отдуваясь, вытер лоб и решительно скинул шинель. Разговорился хозяин:

— Пей, в окопе вспомнишь, — пожалеешь, что отказывался. На фронте был?

— Не нюхал, — сказала дочь за Асланбека.

— А я вот… — не договорил — и так было ясно, о чем речь.

Отец подпер небритый подбородок кулаком:

— Война, брат… К ней поначалу присмотреться, приноровиться надо. Скажем, на пилораме. Загляделся: рраз и нет руки. И на передовой: зазевался — прощайся с белым светом, если успеешь. Меня в первом бою шарахнуло… Очертя голову, дурень, понесся вперед, ору на всю вселенную и немца не вижу. А он меня спокойненько на мушку взял и бац! Кабы я на его месте, так целился в голову… Вот так-то. В госпитале дошло: война и вправду наука. Это не я сказал, а комбат, да поздно дошло до меня. Воевать надо с умом, тогда жить будешь. Горлом фрица не одолеешь, нет.

Асланбек отодвинул от себя пустую чашку.

…Присмотреться надо. Он погибать не желает. Эх, если бы можно было на войну сначала посмотреть, со стороны.

— А ты знаешь, чего я боялся? Попасть в плен. Ранят тебя, потеряешь сознание и… страшно! Война — наука.

Дочь поднялась, собрала чашки, вернулась к столу, провела по нему полотенцем.

— Хватит, папа.

— Эх, доча, доча… — проговорил с тоской, вздохнул, — солдатику за самоволку от старшины влетит, а фронт — когда это еще будет.