— Мне кажется, вы имеете в виду существование, — заметил он иронически.

— Это само по себе уже много, — не отступала Итка. — Здесь, в госпитале, я часто вижу, что людям приходится смиряться с потерями.

Он покачал головой:

— Постараюсь вам объяснить положение. Я живу не в безвоздушном пространстве. Кто я атакой? Я солдат, нарушивший предписания, дисциплину. Речь идет не только о наказании, но и об ответственности. Перед коллективом, перед друзьями. Перед партийной организацией. Мне этого не простят. И я могу утратить не только право летать, но и ощущение принадлежности к коллективу. Я буду чувствовать себя никому не нужным, изгоем. Поверьте мне. Когда я среди товарищей, когда летаю, то это похоже на то, как я раньше, давным-давно, сидел за роялем.

— Вы играли? — спросила Итка удивленно: она не могла себе представить, что его сильные, крепкие пальцы могли когда-то бегать по клавиатуре.

— Да, лет двенадцать назад. И хотел посвятить жизнь музыке. Все получилось иначе, но я… я просто счастлив.

— Значит, вы ни за что не согласились бы добровольно расстаться с авиацией? — В ее голосе чувствовалась безнадежность.

— Добровольно — никогда.

— Но что так вас к ней притягивает?

— Итка, а вы когда-нибудь летали?

— Нет.

— На нашем аэродроме раз в году устраивается «день полета». Если у меня все будет благополучно, я бы очень хотел вас пригласить, это была бы для меня большая радость. Я бы мог покатать вас на самолете, показать землю сверху.

— Я умерла бы со страху.

— Но я не самый плохой летчик. А если вас пугает вот это, — он потрогал шрам на лбу, — так это и в автомобиле может случиться.

— Я не это имела в виду. Просто я боюсь высоты.

— Но в самолете вы ее не чувствуете. Там не высота, а простор, свобода, чувство силы и радости. Не знаю, как вам объяснить. Тучи, горизонт, земля. Каждый раз — все другое. Но всегда это великолепно.

— А если бы вас попросил уйти из авиации тот, кто вам очень дорог, — снова атаковала его Итка, — вы бы согласились?

— Нет, — решительно сказал он. — Мне очень дорога моя мать. Она не хотела, чтобы я шел в авиацию, умоляла меня, но я пошел. Теперь она уже смирилась с этим.

— А ваша мама знает, что с вами случилось?

Он посмотрел на нее с ужасом:

— Нет-нет! И ни за что не должна узнать!

— Но когда-нибудь… — она заколебалась, но потом продолжала: — Когда-нибудь вы будете жить с человеком, который вас об этом попросит… Ну, скажем… ваша жена.

Радек весело махнул рукой:

— Пока что ее у меня нет, ну а когда будет… Должна же она знать, за кого выходит замуж!

— В самом деле, — сказала Итка со смехом, но смех ее был адресован прежде всего ей самой: глупая, как она могла думать, что он откажется от своих заоблачных высот? Потом она посерьезнела: — А здесь это великолепие, о котором вы говорили, очень часто выглядит по-иному. Окровавленные или обгоревшие комбинезоны, страшные раны.

— Да, — кивнул он, — бывает. Но такое может случиться и в других местах. При любой другой деятельности человека.

— Я думаю, что ваша профессия намного опасней других.

— Риска больше, согласен. Но опасность? Нет. Машины у нас замечательные. Как правило, виноват бывает сам человек. Вот как я.

— Итак, или самолет, или ничто. Третьего не дано.

Слезак нахмурился:

— Нет, так ставить вопрос я не хочу. Но расставание было бы для меня очень тяжелым. Невероятно тяжелым. Если оно мне суждено, вы меня не увидите несколько недель.

— А откуда вы знаете, что я захочу вас видеть?

Он взглянул на нее неуверенно. На его лице она прочла боязнь отказа.

— Простите. Только я надеюсь, что захотите. Что вы мне на это ответите?

Она опять заколебалась, размышляя, как бы сказать, чтобы не обидеть его словами.

— Когда пройдете комиссию, пришлите мне телеграмму. Или позвоните. И я приду вас встречать к пражскому скорому.

Он поспешно кивнул:

— Телефон отпадает, можно не дозвониться. А телеграмму вы получите. Пришлю вам телеграмму и, если все обойдется… приглашаю вас в ресторан на самое лучшее вино!

Вот так-то, Итушка. Будешь пить в ресторане самое лучшее вино, если все обойдется и он снова будет летать. А не потому, что обрадуется встрече.

— И подарю вам самые красивые цветы!

Она улыбнулась в душе. Нет, еще не все потеряно!

После разговора он медленно побрел в палату. От толстых сырых стен тянуло холодом. Он несколько раз останавливался, прижимался лбом к стеклам окон на лестничных площадках. Начиналась головная боль.

На другом конце коридора послышалась мелкая дробь шагов. Это шла медсестра Здена. Оторвавшись от стены, он скользнул в свою палату. Едва успев закрыть за собой дверь, услышал, как сестра замедлила шаг, приостановилась, но потом пошла дальше по пустому коридору.