Едва он успел ухватиться за поручень битком набитого автобуса, как чей-то голос рядом с ним произнес:

— Йозеф, привет! Откуда ты?

Матоуш повернул голову и в слабом желтоватом свете плафона различил широкое лицо Резека.

— Да так… ходил по разным делам, — ответил он уклончиво. — А ты?

— С собрания, затянулось маленько.

— Понятно.

Встреча с замполитом напомнила Матоушу о Слезаке. Через несколько дней Радек возвращается из госпиталя — его ждет комиссия… Надо готовить материалы. И еще кое-что, очень важное… С этим надо зайти к Руде.

— Так когда ты выскажешь свое предложение? — спросил Резек, угадав, о чем он думает.

— А чего ради? — нарочно небрежно бросил Матоуш.

— Но ты же сам добивался этого, — удивился Резек. — Так когда же?

В эту минуту автобус круто повернул. Некоторые пассажиры, едва удержавшись на ногах, принялись ругать водителя.

— На следующей неделе, — сказал Матоуш, — если этот парень нас не угробит.

Автобус, заскрипев тормозами, остановился. Матоуш кивнул Резеку:

— Всего хорошего, Руда. Я лучше пешком пойду.

Он вышел прямо у дома, в котором жила Андреа. Поглядел на ее освещенные окна и медленно побрел дальше. Когда автобус проехал мимо него, Матоуш остановился, раздумывая… Через минуту он позвонил у знакомой двери. Он вошел в тепло и полумрак передней и сам удивился тому, что может улыбнуться маленькой светловолосой женщине.

Андреа молча ввела его в комнату, открыла металлический ящичек с сигаретами:

— Кури, я сейчас вернусь, — и пошла на кухню сварить кофе.

Усевшись затем напротив него, она сказала:

— Я рада, что ты пришел, Йозеф.

Он улыбнулся и кивнул:

— Представь себе, я сегодня к тебе даже и не собирался.

Она не возмутилась. Эта ее черта ему нравилась больше всего. Она всегда относилась с уважением ко всему, что он делал. Если он не приходил, значит, у него были для этого какие-то основания. Она не спрашивала. Сначала, когда Матоуш еще мало знал ее, он истолковывал это как равнодушие, но потом понял, что это врожденный такт. Андреа ждала, когда он сам все скажет. И знала, что рано или поздно он это сделает.

— Что сегодня по телевидению? — спросил он..

Она встала, включила телевизор и опять села в кресло. Потом очень медленно и неназойливо протянула руку к руке Матоуша. Он пожал ее запястье и опять улыбнулся. На экране шли титры фильма.

— Сейчас мне не до фильма, — сказал он и приглушил звук. Потом залпом допил кофе. Он заметил, что Андреа даже онемела, боясь, что сейчас он поднимется и уйдет. Но он знал, что она и словечка не скажет, чтобы его удержать.

— Я опять говорил с Вашиком, — повернулся он к ней.

— Я это поняла, — кивнула Андреа. Она уже привыкла к таким внезапным переходам. Сейчас Матоуш будет изливать свое раздражение.

— Он должен называть этого негодяя так же, как меня! И разумеется, он опять был дома один. Мадам отправилась в кино. Вашик сказал… что мамочка с «папой» пошли в кино. И мне, мол, не надо звонить, а то он, видите ли, сердится. Это невероятно! — яростно крикнул он. — Она заставляет мальчишку называть его папой!

Андреа молчала. Но когда гнев Матоуша прошел, она сказала успокаивающим тоном:

— Постарайся понять ее.

Он сердито ответил:

— Прошу тебя, даже не пытайся объяснять это.

— Успокойся, — шепнула она мягко. — Если между вами все кончилось, Власта хочет начать с самого начала. Она хочет создать семью. Почему же Вашик должен называть того, кто с ними живет, дядей или Франтой?

— Ты всегда всему найдешь объяснение! — отрезал он. — С женской точки зрения, разумеется. Ты бы тоже так поступила?

Этот вопрос задел ее. Они знали друг друга почти два года, но никогда не говорили о женитьбе. Оба были достаточно разочарованы первым браком. Лишь однажды Андреа попыталась намекнуть, что хотела жить иначе, мечтала иметь детей, однако Матоуш такой разговор мягко, но решительно пресек.

— Ну скажи, — настаивал он, — если бы у тебя были дети и я на тебе женился, ты бы хотела, чтобы они называли меня папой?

— Мне трудно сказать, — она покачала головой, — ведь мы… никогда не думали об этом.

— Да, не думали, — повторил он машинально.

Она чувствовала, что его переполняет скорее боль, нежели гнев. Он не может смириться с тем, что его сын, которого он так любит, кого-то другого называет папой.

— Интересно, сколько еще таких пап будет у Бантика? — горько проронил он.