Резека такой ответ не удовлетворил.

— Создавшееся положение чревато нехорошими последствиями, — продолжал он. — Среди офицеров можно услышать нежелательные шуточки, насмешки.

Майор только махнул рукой, даже не повернув головы.

— Вспомни собрание, — продолжал Резек. — Почему ты ушел? Неужели тебе трудно было сказать несколько слов? Ведь мы одна эскадрилья, и это наш большой общий успех, независимо от того, кто конкретно участвовал в выполнении боевого задания.

— Не думаешь ли ты, что я завидую Йозефу? — задиристо спросил Хмелик.

— Нет, так я не думаю, — ответил капитан. Он хорошо знал, что зависть Хмелика, если так вообще можно было назвать его душевные переживания, лишена низменности и убогости, что это, скорее, недовольство человека, который преждевременно начинает сдавать свои позиции.

— Ты еще что-то хотел со мной решить? — спросил майор и закрыл окно, давая этим понять, что пора кончать этот разговор.

— Хотел… — ответил Резек осторожно. — Но вижу, что ты спешишь. Так что не буду задерживать…

— Ну что ты! — воскликнул Хмелик. — Если у тебя что-нибудь важное, давай говори. Ну, что там? Выкладывай.

— Почему ты во время полетов так часто рискуешь? — выпалил Резек прежде, чем майор успел сесть.

С минуту Хмелик сидел молча, удивленный, потом заговорил, едва сдерживая гнев:

— Послушай, я охотно буду разговаривать с тобой о летчиках, об их ко мне отношении, даже о моем поведении, но о том, как я летаю и как должен летать, — нет уж, уволь! На эту тему мы дискутировать не будем! Насколько мне известно, — повысил он голос, — ты в этом как раз не очень разбираешься.

Резек ответил спокойно:

— Иногда я наблюдаю за тобой, когда ты летаешь. Я ведь кое-что еще помню. Вряд ли ты будешь со мной спорить. Зачем ты недавно выполнил этот комплекс? Тебе ведь известно, что на «миге» такие фигуры выполнять не рекомендуется.

— Это верно. Но это один из моих методов при атаке противника, — отрезал майор.

— Он вызывает удивление, — возразил Резек с ледяным спокойствием. — Ты тянешь противника за собой при кабрировании, а потом, когда у него не выдерживают нервы и он отворачивает, ты совершаешь переворот — и он оказывается перед тобой как на ладони. Это старый прием. Признаю, что не каждый так может. Только это немного опасно. Не для тебя — для напарника.

— Я отказываюсь с тобой об этом говорить, — со злостью бросил майор.

Но Резек решил не отступать и продолжал:

— Прости, но дело здесь вот в чем. Наблюдаю-то за тобой не только я. Другие тоже видят. Иногда ты не выполняешь обычного летного задания, уклоняешься от него. А потом начинаешь злиться, придираться к офицерам и солдатам эскадрильи по пустякам. Гонза, послушай, я бы не говорил тебе всего этого, если бы не был твоим другом. Или же сказал бы об этом иначе. Тебе надо… немного измениться.

— «Измениться, измениться»! — повторил Хмелик раздраженно. — Что им всем не нравится? Могут же и у меня быть свои проблемы?.. Вера все время болеет, хочет на работу, но врачи не пускают. За дочками приходится ухаживать самому. Иногда даже в глазах темнеет — так у меня начинает болеть голова.

— Отчего? — спросил Резек, решив, что сейчас наконец-то все прояснится.

— От всего этого, — уклонился от ответа Хмелик. — А если тебе этого кажется мало, с радостью отдам тебе половину.

— Трудности не только у тебя.

— Это верно, но не забывай, что я несу ответственность за всю эскадрилью.

— Только ты? — спросил Резек и взял сигарету, чтобы успокоиться.

— Да, только я, — упрямо повторил Хмелик.

Резек не хотел, чтобы разговор развивался в этом направлении, это просто ни к чему не привело бы. Он посмотрел майору в лицо. Оно стало пепельного цвета. Покрасневшие глаза с отекшими веками говорили об усталости.

— Ты побледнел. Что с тобой, Гонза?

Хмелик как будто очнулся. Он потер руками лицо и страдальчески улыбнулся:

— Ничего, это все от забот. Не знаю, что мне с Верой делать. На работе ей было бы лучше. Все-таки среди людей. А то все сидит и думает, что с ней. А знаешь, как на меня это влияет?

Резек молча кивнул. Хмелик ускользнул от него куда-то туда, откуда его уже нельзя было вытащить никакими вопросами. Резек знал, что жена Хмелика тяжело больна, причем врачи никак не могли поставить точный диагноз ее болезни. Ему было действительно жаль командира, но в то же время он осознавал, что есть что-то более важное, нежели его личное отношение к этому человеку. Это, прежде всего, его жизнь, которая сейчас находится под угрозой. И конечно, эскадрилья. Ее моральный климат, боеготовность. Все личные дела и отношения по сравнению с этим — ерунда.