Где-то в аналогичной ситуации и дед автора этих строк, полковой фельдшер Георгий Стрельцов, добровольно сдался в плен. Не имея под рукой ни перевязочных средств, ни хирургических инструментов, он предположил, что немцы этим его снабдят, чтобы он смог продолжить лечить пленённых соотечественников. Но ошибся, к уходу за пострадавшими в боях допущен не был, в дальнейшем – отправлен на окраину Германии служить пастухом у отца пленившего его офицера. И только после Брестского мира был насильственно переправлен обратно в уже совсем другую, неизвестную ему страну…

Уже излишне утверждать, что при всей своей любви к описанию батальных сцен, при следовании за хроникой событий, при разностороннем анализе психологии солдат и офицеров А. Степанов, прежде всего, выполняет литературно-художественные задачи. Поэтому не может оставить без внимания персонажей из первой книги, продолжая заявленные сюжетные линии из эпохи агитационной работы подпольщиков, к которым теперь принадлежит почти вся нам знакомая порт-артурская команда. Тем более что это линия начата писателем именно в «Порт-Артуре», где тогда уже у солдат начинают формироваться мысли: «Без бунта, братцы, дело не обойдётся. Как до дому доберёмся – помещицкую землю промеж себя поделим, а попервах всех генералов да офицеров перебьём». Эти рассуждения Блохина выводят его на первые роли на начальном этапе «Семьи Звонарёвых», но и в продолжение произведения Блохин в гуще событий: в бою всегда впереди, первым вызывается идти в разведку; личным примером увлекает дрогнувших в атаку, проявляя талант организатора, способного сплотить вокруг себя солдат.

Можно сказать, что первая мировая война в произведении помогает раскрыться талантам целой плеяды персонажей А. Степанова. Из озорного солдата Блохин выкристаллизовывается в профессионального революционера; неуверенно делающая первые шаги на медицинском поприще и в подпольной работе – от начала книги Варя Звонарёва становится ярким профессионалом в обеих областях; о командирских талантах Борейко уже было сказано. Развитие персонажей – ещё одна та художественная задача, с которой легко, на первый взгляд, справляется А. Степанов. На примере своих героев, прошедших от Порт-Артура до февральской революции, на достоверном историческом материале он с большим мастерством создал художественно убедительные патриотические произведения, которые позволяют современному читателю представить себе страницы далекого прошлого.

Михаил Стрельцов, член Союза российских писателей и Русского ПЕН-центра

На старых часах, что на углу Ново-Спасского переулка, без четверти одиннадцать. Минутная стрелка, будто указательный палец, показывает на потемневшую от времени вывеску: «Починка и перелицовка. Платье, пальто, корсеты. Мадам Девяткина».

Вывеска покосилась, держится на одном гвозде и от ветра бьёт жестью по тёсовой обшивке стен небольшого одноэтажного дома.

Тихо. Прозрачный голубоватый свет белой петербургской ночи мягко освещает узкий переулок, маленькие деревянные домики, покосившиеся заборы, заросшую крапивой и бурьяном улицу, круглую тумбу с обрывками пожелтевшей от времени афиши…

По переулку идёт человек в чёрной косоворотке, в накинутом на плечи поношенном пиджаке, держит в руках небольшой фанерный чемоданчик, в каких обычно мастеровые носят свой инструмент. Козырёк низко надвинутого на лоб картуза скрывает чуть прищуренные настороженно-внимательные глаза. У дома Девяткиной человек замедляет шаг, поправляет на плечах пиджак, будто невзначай оглядывается – и толкает легко отворившуюся калитку палисадника.

Небольшая комната с синими в белую полоску обоями освещена настольной керосиновой лампой на высокой бронзовой подставке. Окна, закрытые наружными ставнями, изнутри плотно завешены. На столе – остывающий самовар, стаканы с недопитым чаем, баранки, наколотый мелкими кусочками сахар. У самовара – молодая женщина в тёмном платье с белым кружевным воротничком. Густые волосы собраны в высокую причёску, нежные пушистые брови срослись на переносице над внимательными, чуть прищуренными серыми глазами. Рядом с ней мужчина средних лет с побитым оспой лицом, с рыжеватыми прокуренными усами. Его маленькие проницательные глаза почти скрыты нависшими выгоревшими бровями. В дверях, прислонясь к притолоке, стоит молодая белокурая девушка в гимназической форме, дочь хозяйки Алёнка. На старой кушетке устроился парень в поношенной синей косоворотке. На коленях у него кошка, серая, пушистая, блаженно жмурится, нежно посматривая на ласкающую её большую, в мозолях руку.

Всего в комнате семь человек. Все слушают тихую, но взволнованную речь молодого мужчины с горячими голубыми глазами, в белой, свежевыглаженной рубашке.

– …Я, конечно, согласен с тем, что нам сказала сейчас товарищ Клава. Время нынче тяжёлое, почище девятьсот пятого года. Фараоны совсем осатанели: хватают, кто под руку подвернётся. Тюрьмы забиты, но и этого им мало. Они, верно, решили заселить весь Туруханский край – куда сосланы товарищи из нашего Петербургского комитета, а также из Московского, Ивано-Вознесенского. Но именно сейчас, как никогда, нужна наша сплочённость. Как никогда, мы должны быть активны и осторожны в то же время. Помнишь, Филипп Иванович, – обратился он к рябому мужчине, – как мы в пятом году на тачке прокатили своего генерала Майделя? Ты тогда ещё у нас работал… Артиллерийское управление с перепугу согласилось почти со всеми нашими требованиями, а Майдель богу душу отдал…

– А после этого что было, Алексей, забываешь? – сиплым басовитым голосом проговорил Блохин. – Почти половину завода арестовали. Да и мы с тобой чудом только уцелели. Молись Николаю-Угоднику, что тифом вовремя заболел.

– Вот – слышу речь не мальчика, а мужа!

Все повернули головы на этот голос.

В дверях стоял мастеровой с чемоданчиком. Он поставил его к стенке, снял пиджак, повесил на спинку стула, снял картуз, провёл рукой по густым, с сильной проседью волосам и только тогда шагнул к столу навстречу улыбающимся ему людям.