А, может, всё дело в том, что я просто не хотела видеть подлинное положение вещей, как и не хотела слушать никакую правду? Замечание моего мужа насчёт того, что я раскабанела, показалось мне верхом беспардонности. Я потом весь день с ним не разговаривала, как будто он меня оскорбил. Он даже, помнится, старался подлизаться ко мне, наговорил кучу комплиментов, среди которых было восхищение моей бесподобной фигурой.

Теперь от стыда мне даже жарко стало. «Голубушка, как хороша, ну, что за шейка, что за глазки, рассказывать так прямо сказки…» Это басня Крылова случайно не про меня? Но там лисице от вороны нужен был сыр, а что было нужно моему мужу? Да только прежнего мира в семье. За все годы нашей семейной жизни именно он старался поддерживать в доме спокойную обстановку. А я просто постепенно привыкла: быть дипломатичной, и все попытки нарушить домашний мир тоже давила в зародыше.

Мой муж… Есть он хотел, вот что! Дело шло к ужину, а я валялась на диване вся из себя разобиженная, и не думала вставать к плите!

На приветливы лисицыны слова ворона каркнула во всё воронье горло. То есть, весело побежала к плите, решив, что эпитет – раскабанела – применен моим мужем лишь по причине дурного настроения. Сыр выпал… Оскорбление забылось.

Итак, воспоминание о вчерашнем дне. Я вернулась из магазина около одиннадцати утра, а сынок мой всё ещё спал. В нашей спальне – днём она же гостиная – Иван лёжа смотрел спортивный канал, так что я смогла без помех надеть всё купленное в спорттоварах и налюбоваться собой в зеркало ванной. Красавица! Я прошла в коридор, посмотрела в зеркало там. Костюм скрывал все недостатки моей фигуры. Может, так мне и ходить? На работу, в гости… Шутка!

В общем, я стояла перед зеркалом, одетая в спортивный костюм и рассуждала. Безжалостно по отношению к самой себе. Теперь я только этим и занималась.

В какой-то момент мне захотелось тут же взять и побежать, но мой внутренний голос отчего-то сопротивлялся и всё повторял: «Завтра, голубушка, завтра!»

В это время проснулся мой сын. Вышел в туалет. Вначале не обратил на мой прикид никакого внимания, – я стояла в дверях на выходе из коридора, а на обратном пути заметил:

– Бегать собралась?

И всё. Пошел досыпать. У него это получалось легко. Наверное, как у всех молодых. Пошутил, но в сказанном не усомнился. Он не удивился даже тому, что мать собралась бегать. Можно подумать, что Алёшка постоянно видит меня бегающей…

Впрочем, в таком случае можно за себя и порадоваться. Мой сын считает свою мать на всё способной.

Тут зазвонил телефон. Я машинально взглянула на часы – двенадцатый час. И услышала в трубке голос старшего сына.

– Мама, ну как у вас дела?

– Представь себе, – легкомысленным тоном ответила я. – Дома сплошное сонное царство.

– Я догадываюсь… А у тебя ничего не случилось?

Совсем недавно я рассуждала на тему: мы с младшим сыном – друзья, а старший…. Вроде, он весь в своей семье, как отрезанный ломоть. Но нет, звонит с утра пораньше, – в двенадцатом часу, – интересуется, как дела у мамы.

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Ты вчера была грустная… Как будто услышала о чём-то неприятном и изо всех сил старалась об этом забыть. Когда мы выходили из зала, ты показалась мне такой одинокой, я хотел подойти, но Катя сказала, что, возможно, тебе просто нужно подумать.

Слова сына что-то сдвинули у меня в душе, в которой именно со вчерашнего дня стал намерзать какой-то ледяной ком. Я старалась его не замечать, решила заняться собой, но это решение пришло извне. Обрадовавшись суматохе, которую сама же и устроила, я решила окунуться в неё с головой, холода испугавшись. Казалось, попытайся его растопить, станет только хуже. Останется то же одиночество, только разбавленное талой водой.

– Знаешь, сынок, я вдруг почувствовала себя…

– Старой? – в лоб спросил он.

Вот так всегда. Саше не хватает дипломатичности Алёшки. Тот подбирает слова, старается сказать что-нибудь приятное, а этот тычет в самое больное место.

– Ну, и старой тоже.

Чего я на Саньку обижаюсь? Разве в его возрасте я сама не была такой? Надо сказать, что мой муж Иван немало потратил сил на то, чтобы сгладить мою прямолинейность, которая «никому не нужна»! Потому с сыном мне было разговаривать с одной стороны труднее – кому же нравится голая правда? – а с другой стороны легче: я тоже могла не подбирать слова.

– Не только старой. А той, у которой уже всё позади. Которая никому не может понравиться, понимаешь?

Лешка на его месте непременно спросил бы:

– А как же папа?

И стал уверять, что тот меня очень любит.

Саша и не подумал так говорить, потому что знал, что я имею в виду.

– Знаю, – сказал он, – у меня тоже такое было.

– Тоже?!

У моего молодого сына? Которому едва исполнился двадцать один год!

– Пока у меня не было Кати, конечно, – поправился он.