У камина стоял не Бобби Феррар, а высокий человек с красноватым, гладко выбритым лицом и серебряными волосами ежиком. Слегка расставив ноги и заложив руки под фалды фрака, он пристально посмотрел на Динни широко раскрытыми светло-серыми глазами и слегка приоткрыл рот, словно собираясь сделать какое-то замечание. Динни уставилась на него, но не поднялась, - она была слишком ошеломлена.

– Мисс Черрел? Не вставайте.

Он вытащил руку из-под фалды и сделал предупредительный жест. Динни осталась сидеть и обрадовалась этому: ее начала бить дрожь.

– Феррар говорит, что вы издали дневник вашего брата.

Динни наклонила голову. Дышать глубже!

– Он напечатан в своем первоначальном виде?

– Да.

– Это точно?

– Да. Я не изменила и не выпустила ни слова.

Она глядела ему в лицо, но видела только светлые круглые глаза и слегка выпяченную нижнюю губу. Наверно, так же смотрят на бога! При этой эксцентричной мысли девушку бросило в трепет, и губы ее сложились в слабую отчаянную улыбку.

– Могу я задать вам один вопрос, мисс Черрел?

– Да, - задыхаясь выдавила Динни.

– Сколько страниц дневника написано после возвращения вашего брата?

Она широко открыла глаза; затем ее словно ужалило, смысл вопроса дошел до нее.

– Ни одной! О, ни одной! Весь дневник написан там, во время экспедиции.

И девушка вскочила на ноги.

– Могу я узнать, откуда вам это известно?

– Мой брат...
– Только сейчас она осознала, что у нее нет никаких доказательств, кроме слова Хьюберта, - ...мой брат мне так сказал.

– Его слово священно для вас?

У Динни осталось достаточно юмора, чтобы не взорваться, но голову она все-таки вздернула:

– Да, священно. Мой брат солдат и...

Она резко оборвала фразу и, увидев, как выпятилась нижняя губа, возненавидела себя за то, что употребила такое избитое выражение.

– Несомненно, несомненно! Но вы, конечно, понимаете, насколько важен этот момент?

– У меня есть оригинал...
– пробормотала Динни. (Ох, почему она не захватила тетрадь!) - По нему ясно видно... Я хочу сказать, что он весь грязный и захватанный. Вы можете посмотреть его, когда угодно. Если прикажете, я...

Он снова сделал предупредительный жест:

– Не беспокойтесь. Вы очень преданы брату, мисс Черрел?

Губы Динни задрожали.

– Беспредельно. Мы все.

– Я слышал, он недавно женился?

– Да, только что.

– Ваш брат был ранен на войне?

– Да. Пулевое ранение в левую ногу.

– Рука не задета?

Снова укол!

– Нет!

Короткое словечко прозвучало как выстрел. Они стояли, глядя друг на друга полминуты, минуту; слова мольбы и негодования, бессвязные слова рвались с ее губ, но она остановила их, зажала их рукой. Он кивнул:

– Благодарю вас, мисс Черрел. Благодарю.

Голова его склонилась набок, он повернулся и, как будто неся ее на подносе, пошел к дверям кабинета. Когда он исчез, Динни закрыла лицо руками. Что она наделала? Зачем восстановила его против себя? Она провела руками по лицу, по телу и замерла, стиснув их, уставившись на дверь, в которую он вышел, и дрожа с ног до головы. Дверь опять открылась, и вошел Бобби Феррар. Динни увидела его зубы. Он кивнул ей, закрыл дверь и произнес:

– Все в порядке.

Динни отвернулась к окну. Уже стемнело, но если бы даже было светло, девушка все равно ничего бы не видела. В порядке! В порядке! Она прижала кулаки в глазам, обернулась и вслепую протянула обе руки вперед.

Руки не были приняты, но голос Бобби Феррара сказал:

– Счастлив за вас.

– Я думала, что все испортила.

Теперь Динни увидела его глаза, круглые, как у щенка.

– Не прими он решение заранее, он не стал бы разговаривать с вами, мисс Черрел. В конце концов, он не такой уж бесчувственный. Признаюсь вам: за завтраком он виделся с судьей, разбиравшим дело... Это сильно помогло.

"Значит, я прошла через эту муку напрасно!" - подумала Динни.

– Он прочел предисловие, мистер Феррар?

– Нет, и хорошо: оно скорее навредило бы. По существу, мы всем обязаны судье. Но вы произвели на него хорошее впечатление, мисс Черрел. Он сказал, что вы прозрачная.

– О!

Бобби Феррар взял со стола маленький красный томик, любовно взглянул на него и сунул в карман:

– Пойдем?

Выйдя на Уайтхолл, Динни вздохнула так глубоко, что этот долгий, отчаянный, желанный глоток, казалось, вобрал в себя весь туман ноября.