— Помню.

— Так вот, хочу я его продать. У наших поспрашивал, говорят, такой сейчас тысячу стоит. Но мне, сам понимаешь, одной тысячи мало. Ищу вот теперь, может, где у кого знакомые есть, кто монетки всякие собирает, старинные? Может, они подороже купят? У вас тут как? Не слыхал? Есть такие?

— У нас? — почесал в затылке Иваныч. — Знаешь, Колян, может, и есть, но я про таких не слышал. И потом, у тебя же, помнится, не одна монетка была, а две. Продай обе, две тыщи как раз и выйдет. Ага?

— Не, две не могу.

— Жалко что ли?

— Не жалко. Просто у меня второй уже нет.

— Потерял?

Брат дяди Коли покачал головой.

— Нет, Коль. Не потерял. Подарил. Одному хорошему человеку.

— Эвона как, — удивлённо пробормотал Иваныч. — Даже странно. Столько лет эти монеты хранили, тряслись, как над старыми яйцами, и тут — хоп! — одну продаём, вторую вообще — дарим. С чего бы? Неужто трезвость так повлияла?

— Нет, Коль. Трезвость — это в придачу. А так… — сантехник грустно вздохнул. — Понимаешь, я, наконец, понял. Зачем хранить мёртвым грузом то, что можно пустить на нужное дело? Мы ведь уже и не знаем, откуда эти монеты, кто их нашему прапрапрадеду подарил, и о самом о нём почти ничего не помним, только как звали и то — неточно. Прошлое, Коль, его, конечно, знать надо, но будущее-то важнее, ведь так?

Иваныч задумался, а я, воспользовавшись внезапно возникшей паузой, осторожно встрял в разговор:

— А что за монетка-то? Можно взглянуть? Или нельзя?

Николай «второй» повернулся ко мне.

— Отчего же нельзя? Можно.

— И даже нужно. Студент нынче богатый пошёл. В фирме ходит, — со смехом добавил Николай «первый», явным образом намекая на мои джинсы с лэйблом, кроссовки с трилистниками и куртку из натуральной кожи. И хотя второе и третье я не покупал, а получил в подарок после памятного бильярда в Сокольниках, объяснять это Иванычу и его брату не было никакого смысла. А вот польза, наоборот, имелась. Поскольку, чем больше веры в платёжеспособность «клиента», тем легче потом согласиться на сделку.

— Вот. Гляди.

Я аккуратно взял протянутый мне серебряный рубль и начал его осматривать. Очень внимательно, припоминая по ходу всё, что когда-то рассказывал о старинных монетах Борис Маркович Кацнельсон, наш конструктор и одновременно коллекционер, любитель нумизматических редкостей.

Итак, аверс.

Портрет Александра Первого с «длинной шеей».

Почему с длинной?

Да потому что она и впрямь длинная. Неестественно длинная.

Почему Александра?

А потому что написано: «Б.М.АЛЕКСАНДРЪ I. ИМП И САМОД. ВСЕРОСС с.п.б.».

Теперь реверс.

Двуглавый орёл без кольца с вензелем «А I» и круговой надписью «РУБЛЬ 1801 МОНЕТА».

Хм… Если верить тому, что говорил Кацнельсон, в руках у меня настоящий «Александровский пробник».

Происходи дело в российских двухтысячных, я бы ни секунды не сомневался, что это обыкновенная «китайская подделка» с реальной стоимостью «пять долларов, включая доставку». А вот в советских восьмидесятых… нет, до таких подделок здесь ещё не дошли. Кроме того, ни Иваныч, ни его брат совсем не похожи на ушлых цыган или хитровыделанных гастарбайтеров, торгующих «стариной» на узких улочках в центре Москвы. Да и цена, которую упомянул сантехник, для этого времени вполне адекватная. В смысле, адекватная для постороннего. Эксперт оценит эту монету дороже, причём, существенно, тысяч примерно пять или шесть, но опять же — это цена для «своих. Больше за неё здесь и сейчас никто не заплатит — социализм всё-таки, сверхбогачей, даже подпольных, днём с огнём не найдёшь, а связываться с иностранцами себе дороже. Исключение составляют лишь те, кто точно знает, сколько будут давать за пробник восемьсот первого года лет через двадцать-тридцать.

Нет, я не собирался покупать этот рубль и оставлять его в каком-нибудь тайнике в качестве долгосрочной инвестиции в будущую безбедную жизнь. Задумка заключалась в другом.

В своём последнем послании Синицын предупреждал, что какое-то время не сможет, как раньше, отправлять «письма» из 2012-го в 1982-й. Связь восстановится, только когда они со Смирновым соберут новую установку. Чего друг не упомянул, так это того, сколько придётся потратить на комплектующие. Подозреваю, что речь пойдёт не о тысячах и не о десятках тысяч. Цена вопроса будет составлять миллионы, и я не уверен, что Шурик и Михаил Дмитриевич быстро найдут нужную сумму. Так что помочь им — это почти то же самое, что помочь самому себе…

— Вы говорили, «Москвич» хотите купить? — поинтересовался я, возвращая монету.

— Хочу, — кивнул Барабаш «два». — А что? Есть варианты?

Я хитро прищурился.

— Новые «Жигули» на тех же условиях. Монета против машины.

— Это как? — озадачился собеседник.

— А вот так.

Оба Барабаша, и Иваныч, и Серафимыч, словно заворожённые, следили за тем, как я достаю из кармана билет «Спортлото 5 из 36», как заполняю окно тиража — «44», как ставлю крестики в клеточках с числами — 3, 11, 17, 19, 20, как отрываю купон с литерой «А» и прячу его обратно в карман.

Оставшуюся часть билета, я протянул Николаю «второму»:

— Розыгрыш в эту субботу. Достаточно не позднее среды опустить бумажку в ящик для Спортлото, дождаться итогов розыгрыша и обменять ваш рубль на мою карточку, — я похлопал себя по карману. — Тогда через десять дней вы получите выигрыш и право на внеочередное приобретение автомобиля марки ВАЗ. Всё.

Братья молчали почти полминуты. Первым на моё предложение откликнулся дядя Коля:

— Дюх, это что, шутка?

Я покачал головой.