Эти люди не могут быть естественными, даже самые "шикарные", самые респектабельные: они как бы кладут удовольствие на чашу весов и стараются получить за свои деньги как можно больше.

Проезжая мимо нескончаемого ряда темных, мирно спящих домов, растянувшихся на многие и многие мили, Шелтон думал об Антонии; город только начинал пробуждаться, когда он добрался до своей квартиры. Повеял свежий предутренний ветерок; небо порозовело, но заря еще не разгорелась; на деревьях чуть дрожала листва, нигде ни звука; все молчало вокруг, слышалось лишь биение его сердца. Внезапно город словно вздохнул, и Шелтон увидел, что он не один: у его дверей спало какое-то не замеченное им ранее существо в рваных башмаках.

Человек, сидевший на ступеньках подъезда, дремал, уткнувшись головой в колени. О степени его благосостояния яснее всего говорили порыжевшее пальто и какие-то тряпки вместо носков. Шелтон хотел было незаметно проскользнуть мимо, но спящий вдруг проснулся.

– Ах, это вы, мосье!
– сказал он.
– Я получил ваше письмо сегодня вечером и, как видите, даром времени не терял.
– Он посмотрел на свои ноги и как-то жалко хихикнул, словно говоря: "Ну и вид же у меня!"

Действительно, молодой иностранец выглядел куда хуже, чем во время их первой встречи.

– Вы понимаете, - лепетал Ферран, идя вслед за Шелтоном, который пригласил его зайти, - на этот раз я ни за что не хотел упустить случая встретиться с вами. Когда попадаешь вот в такое положение...
– И лицо его искривила гримаса.

– Я очень рад, что вы пришли, - неуверенно сказал Шелтон.

Лицо его гостя обросло рыжеватой щетиной недельной давности, темный загар придавал ему здоровый вид; который никак не вязался с приступом сильной дрожи, охватившей его, как только он вошел в комнату.

– Садитесь, садитесь, - сказал Шелтон.
– Ведь вы совсем больны!

Ферран улыбнулся.

– Это пустое, - сказал он.
– Просто недоедание...
– И он присел на краешек кресла.

Шелтон вышел и вскоре вернулся, неся виски.

– Если 6 я мог приодеться, - сказал Ферран, сделав глоток.
– Сейчас для меня это главное. Очень уж я обносился.

И это было верно. Шелтон отнес кое-что из одежды в ванную и предложил гостю располагаться как дома. Пока тот принимал ванну, Шелтон вкушал всю прелесть самопожертвования: отбирал ненужные ему вещи и укладывал их в два чемодана. Покончив с этим, он стал ждать своего гостя.

Молодой иностранец наконец появился, все такой же небритый и без башмаков, но что касается остального, то даже почти нарядный.

– Вот теперь совсем другое дело, - сказал он.
– Башмаки же, боюсь... и, сняв свои носки, вернее, носки Шелтона, он показал потертости величиною с полкроны.
– Что посеешь, то и пожнешь. Я сильно похудел, - просто заметил он.
– Да, кто хочет видеть мир, должен страдать. Voyager, c'est plus fort que moi! {Путешествия - это моя слабость! (франц.).}

Молодой человек произнес это не без грусти, словно намекая на некие несбывшиеся возможности, и потому Шелтону и в голову не пришло, что за его словами может крыться врожденная нелюбовь к труду.

– Я распростился со своими иллюзиями, - продолжал молодой человек, затягиваясь папиросой.
– Когда поголодаешь несколько раз, многое начинаешь понимать по-иному. Savoir, c'est mon metier; mais remarquez ceci, monsieur {Познавать истину - вот мое ремесло; но заметьте, мосье (франц.).}: далеко не всегда преуспевают те, кто способен мыслить.

– Ну, а если вы даже находите работу, то, наверное, скоро от нее отказываетесь?
– заметил Шелтон.

– Вы обвиняете меня в непоседливости? Позвольте мне разъяснить свою точку зрения. Я непоседлив, потому что честолюбив: я хочу снова быть независимым и всеми силами стараюсь добиться этого, но как только я вижу, что работа не сулит мне ничего в будущем, я бросаю ее и отправляюсь на поиски чего-то лучшего. Je ne veux pas etre "rond de cuir" {Я не хочу быть "канцелярской крысой" (франц.).}, гнуть спину, чтобы за день сэкономить шесть пенсов и, прослужив сорок лет, отложить крохотную сумму, которая кое-как позволила бы мне дотащиться до конца моих тяжких дней. Такая жизнь не в моем характере.

Этот остроумный вариант общеизвестного "мне очень скоро все приедается" он произнес с таким видом, словно сообщал Шелтону некую важную тайну.

– Да, это, должно быть, тяжело, - согласился тот.

Ферран пожал плечами.

– Жизнь - это не вечный праздник, - заметил он.
– Иной раз приходится отбросить в сторону всякую щепетильность. Откровенность - единственная черта во мне, которой я горжусь.

Словно опытный аптекарь, он умело преподносил Шелтону свои идеи в таких дозах, чтобы тот мог глотать и переваривать их. "Да, да, - казалось, говорил он, - вы бы, конечно, хотели, чтоб я думал, будто вы прекрасно знаете жизнь: у вас нет ни моральных принципов, ни предрассудков, ни иллюзий; вы бы хотели, чтоб я думал, будто вы считаете себя равным мне, - просто сидят два человекоподобных существа и разговаривают друг с другом, и их ничто не разделяет - ни положение, ни богатство, ни одежда, ничто, - a c'est un peu trop fort! {Это, пожалуй, уж слишком! (франц.).} Вы лучшая из всех подделок, какие я встречал среди людей вашего класса, хоть вы и получили столь неудачное воспитание, и я вам очень благодарен, но рассказывать вам все, о чем я думаю, значило бы нанести ущерб моим планам. На это вы не рассчитывайте".