– А как, по-вашему, мог бы написать такую вещь человек, который воспитывался в Итоне? Зачем нам знать все это? Писатель должен быть человеком спортивным и джентльменом!

И он снова с высоты своего величия посмотрел на Шелтона, словно приготовившись выслушать его возражения.

– А вы не...
– начал было Шелтон.

Но Берримен уже снова уставился на стену.

– Мне, право, все равно, что чувствует падшая женщина, - сказал он. Меня это не интересует.

Триммер попытался сгладить неприятное впечатление:

– Весь вопрос в моральных критериях - и только. Он сидел, расставив ноги, словно ножки циркуля, и

зажав в руках полы мантии, - это придавало ему необычайное сходство с весами. Снисходительно улыбаясь, он оглядывал присутствующих, как бы заклиная их не высказываться слишком резко. "Ведь мы же светские люди, казалось, говорил он.
– Мы знаем, что все на свете ерунда. Таков дух времени. Почему бы нам не уделить этому внимания?"

– Я правильно вас понял, Берримен, что вам не нравятся пикантные книги?
– все с той же ехидной улыбкой спросил Уошер.

Услышав этот вопрос, маленький толстяк хихикнул и часто-часто замигал, как бы говоря: "Право, нет ничего приятнее, как читать такую книгу в холодную погоду у горящего камина".

Берримен, сделав вид, будто не заметил дерзкого вопроса Уошера, продолжал шагать по комнате, погруженный в изучение книги.

– Мне нечего сказать тем, кто болтает, будто искусство все оправдывает, - изрек он наконец, останавливаясь перед Шелтоном и глядя на него сверху вниз, словно только что заметил его.
– Я называю вещи своими именами.

Шелтон ничего не сказал на это, ибо не знал, обращается ли Берримен к нему или же ко всем присутствующим. А Берримен продолжал:

– Да разве нам интересно знать, что чувствует мещанка, наделенная склонностью к пороку? Ну, скажите, к чему это? Ни один человек, который привык ежедневно принимать ванну, не выбрал бы такого сюжета.

– Итак, вы добрались до вопроса... гм.... о сюжетах, - весело прогудел Триммер, плотнее закутываясь в мантию.
– Дорогой мой, искусство, если это настоящее искусство, оправдывает любой сюжет.

– Искусство - это Гомер, Сервантес, Шекспир, Оссиан, - проскрипел Берримен, ставя на место вторую книгу и беря третью.
– А куча мусора - это всякие неумытые господа.

Раздался смех. Шелтон оглядел всех по очереди. За исключением Крекера, который дремал, глупо улыбаясь во сне, все остальные выглядели так, словно они и представить себе не могли, что какая-нибудь тема способна тронуть их сердца; словно все они держались в море жизни на таком крепком) якоре, что волны житейских невзгод могли лишь раздражать их своею дерзостью. Возможно, Триммер заметил некий блеск в глазах Шелтона, и это заставило его снова ринуться на выручку.

– У французов, - сказал он, - совсем иной взгляд на литературу, так же как и на честь. Все это очень условно.

Но что он хотел этим сказать, Шелтон так и не понял.

– Честь, - сказал Уошер.
– l'honneur {Честь (франц.).}, die Ehre {Честь (нем.).}, дуэли, неверные жены...

Он явно собирался еще что-то прибавить, но не успел, так как в эту минуту маленький толстяк вынул изо рта свою пенковую трубку и, держа ее дрожащими пальцами на расстоянии двух дюймов от подбородка, пробормотал:

– Поосторожней, друзья, Берримен ужасно строг в вопросах чести.

Он дважды мигнул и снова сунул трубку в рот.

Не положив третью книгу на полку, Берримен взял четвертую; он стоял, выпятив грудь, словно собирался использовать книги в качестве гимнастических гирь.

– Совершенно верно, - заметил Триммер, - замена дуэлей судами - явление весьма...

Шелтон был уверен, что Триммер и сам не знал, хотел ли он сказать "значительное" или "незначительное". К счастью, Берримен перебил его:

– Мне суды не указ: если какой-нибудь субъект сбежит с моей женой, я размозжу ему голову.

– Тише, тише!
– остановил его Триммер, судорожно хватаясь за полы мантии.

Внезапная мысль осенила Шелтона. "Если твоя жена обманет тебя, подумал он, поймав взгляд Триммера, - ты промолчишь об этом, но будешь вечно грозить ей скандалом".

Уошер провел рукой по бледным щекам, на губах его играла неизменная улыбка; казалось, он непрерывно занят сочинением какой-то эпиграммы.