— Ну, а ти настроєніє портиш своїми патетіками.

— Ну, ты и язва.

Мы выворачиваем на поле, и я включаю габариты. Белый лэндровер, идущий впереди, и с ними прекрасно видно. Машины начинают подскакивать на горбах.

— Отут мы на бэхах шли тогда, в марте. Вот чётенько эту колею делали.

— Бля, Мартін, і так шкребе в душі, і ти добавляєш. Іді на хєр.

— Молчу-молчу.

Спустя полчаса.

Наша куцая колонна останавливается прямо после моста, напротив хаты, в которой все это время был штаб второго бата семьдесятдвойки, а теперь — какого-то бата тридцатки. Впереди белый лэндровер, за ним три грузовика с прицепами, замыкающим — пикап с Яриком за рулем. Уговорил его слезть с кузова в обмен на возможность порулить.

Колонна остается, мы переезжаем через разделитель и заруливаем к штабу.

— Со мной пойдешь или ждешь? — В руках Вася держит две моторолы и зарядку к ним.

— С тобой. Тре с Булатом и с пацанами попрощаться. И за тобой присмотреть, шоб ты по-быстрому контракт в тридцатке не подмахнул, а то знаю я тебя, ты до войны жадный.

— Чур меня, чур. Шо ты меня пугаешь на ночь глядя?

Обнимаемся с комбатом и с ребятами. В хате идет процесс передачи позиций, все уставшие, замученные, злые. Топчемся в проходе, потом, наконец, оставляем радейки на застеленном вытертой клеенкой столе и быстро, никого не за.бывая, спускаемся к воротам.

— Погнали.

— Стой. Покурим.

— Та поехали уже. — Мне невтерпеж.

— Мартин, покури, дай пять минут спокойствия.

— На. Шо мне, жалко, что ли. Покурить и поебл.бать — это я завсегда.

— Слушай. А ведь мы реально счастливее многих.

— Чего это? Ты мою горку уграл, че, думаешь, я счастлив?

— Та я не о том. Я про сепаров.

— А шо сепары? Вооон там сепары, — я машу рукой куда-то на восток. Сигареты в темноте сыплют искрами, мы стоим в воротах.

— Ты не понял. Мы их видели.

— Ну да. И шо?

— От недолік! Мы! Видели! Противника! Мы могли воевать, стрелять по нему, мы четко знали нашего врага. Мы понимали, нах.я мы здесь.

— Ну да. Вроде как.

— От же ж, блин! Не понимаешь. Сколько людей в АТО?

— Примерно, тысяч пятьдесят.

— Пятьдесят тысяч человек оторваны от дома, от семьи, живут в разных условиях, едят один и тот же тушман и ходят с одинаковыми автоматами. А сколько из них реально видят противника?

— От черт. А точно. Мы были на передке, мы видели. Мы могли стрелять, и по нам стреляли. И у нас был свой участок ответственности.

— Да не в ответственности дело. То есть, и в ней тоже. Но не только. Мы! Мы были тут. Мы видели, для чего мы здесь. Своими глазами.

— И? Видели, когда дождь перестает, а пол кунга начинает подсыхать, как и форма, а грязь с рук можно даже оттереть.

— Я не променяю грязь, камни, недостаток воды, падающие огэшки и пролетающие птуры на любую самую чистую тыловую казарму с видом на море.

— И я. Разве что это будет вид на Черное море.

— С южного берега Крыма?

— Можно с любой другой части побережья, но непременно Крыма.

— И крымские чебуреки.

— Да. И чебуреки.

— Чуеш… А мы ведь вышли без потерь. Ох.енно, да?

— Да. Ох.енно.

Стоим, обнимаемся. Ветер стих, капельки-звезды рассыпались по небу Донбасса. Рядом остывающим двигателем потрескивала белая грязная волонтерская машина.

Десант. Хорошие хлопцы, крепкие, классные, умелые, вообще без вопросов, красавцы. Реально молодцы.

А спецназ… Там вообще запредельно. Ррраз — и ушли, пришли через два дня, спокойные, чуть уставшие. А сепары там уже кого-то хоронят. Ну красота же.

Арта — это вообще. Это что-то божественное, запредельно-властное. Это молот Тора, лавина огня, дрожь земли. Арта наша — спасение и надежда на ответку.

Авиация. Тут все просто. Ужас, падающий с неба. Четырнадцать секунд — и роты нет. Это молнии Зевса, родные мои, это божественное «этих — нахер» и наше «только не по нам, только не по нам…»

Танки. Это зверь, зверюга, это стая злющих сильных ящеров, опасных и быстрых. Это карающие десницы в темпе восьми выстрелов в минуту. Это то, на пути чего не хочется стоять совсем.

Но.

Но я расскажу вам про пехоту.

Пехота, друзья мои, это такой специально обученный класс людей, которым а) не нашлось места среди перечисленных родов войск и б) они этим страшенно гордятся.

Пехота — это то, что зубами держится за две тысячи метров ответственности, пехота — это когда их фигачат артой четыре недели, а они вылазят из блиндажа «скучно, блин, давай антенну починим?», пехота — это ботинки, подымающие облачка пыли, вдруг ночью делают шаг вперед, небольшой, на километр-два, отрабатывают бэка и начинают зарываться в новую посадку.