"Гол! Гол!"

А с улицы снова негромко свистнули. Ну и назойливый!

Хозяйка спустилась по ступенькам, направилась к калитке. Что-то мелькнуло под вишнями (теперь вишневые деревца со дворов на кураевскпе улицы выскочили, воров не боятся), под ветвями, за кущами, кто-то спрятался, затаился... Не иначе как он, мастер художественного свиста...

– Это ты, Виктор?

– Я.

– Тебе еще не надоело тут свистеть? Заходи во двор.

Вынуждена приветить, потому что хочешь не хочешь, а выступает он сейчас в роли твоего будущего зятя, этот ночной свистун.

– Я к Инне. Она дома?

– Скоро придет. Заходи, заходи. Мне поговорить с тобой нужно.

Усадила дочериного ухажера на веранде, но за угощениями но пошла, не будет ему никакого угощения - гость HCdBaHbra, обойдется и так... Включила электричество (чтобы лучше разглядеть Инкиного избранника), после этого и сама присела к столу. Хлопец застыл на стуле, отодвинувшись в самый угол веранды. Придирчиво осматривала его. Вот оно, золотко Веремеенково... Неужто и вправду зять? Не очень-то он изменился, хотя где-то там и побывал.

Говорили, стриженый, а оно почти незаметно. С вежливым вниманием ждет, когда с ним заговорят, худощавый, выбритый, скромная, застенчивая улыбка блуждает на губах...

Нос материн, брови тоже ее, тонкие и какие-то дерзкие, размашистые, вразлот, не каждая девушка устоит перед таким. Да и вообще - статный, с продолговатым смуглым лицом, и когда вот так тихо сидит, стиснув руки коленями и смиренно посматривая в потолок, на лампочку, вокруг которой вьются мошки, то и не скажешь, что перед тобой шалопай, вертопрах и хулиган.

– Она скоро придет?
– спросил вкрадчиво.

– Не отчитывается, голубчик. У нее служба... Придет, конечно, наше дитя дома держится, не то что другие.

– Если это камешек в мой огород, то разрешите объяснить: я тоже надеюсь в скором времени перекочевать под мамину крышу. Кажется, получу работу где-то тут, поблизости.

– Наверное, на профилактории?
– Рядом с Кураевкой па побережье второй год строится для оздоровления шахтеров пансионат - профилакторий.- Не баянистом ли для развлечения рудокопов?

– Пока это секрет,- уклончиво буркнул он, улыбнувшись.

– Ох, Виктор, Виктор, что ты себе думаешь?
– заговорила женщина с грустным сочувствием.- До каких ты пор вот так слоняться будешь? Погляди на своих ровесников - каждый при деле: тот учится, тот в армии, а тот с трактора не слезает... Настоящие сыновья, ничем себя не бесчестят, родителям только в радость. Даже такие вот, как Петрусь наш,- глаза ее засветились при воспоминании о своем штурманце,- ребенок по сравнению с тобой, а какой трудолюбивый и сообразительный, отец уже смело может комбайн ему доверить. В Казахстан, в такую даль, наравне со взрослыми подался, а ты?

Дома на такие слова Виктор только бросил бы пренебрежительно: "Мама, не учите меня жить, сыт по горло вашими поучениями",- встал бы да спину показал, а тут не смеет, делает, хитрец, вид, что слушать назидания этой добровольной наставницы - для него одно наслаждение, впитывает народную мудрость, как губка.

– Или, может, все это я напрасно говорю, Виктор?

Почему ты молчишь? Собака, мол, брешет, а ветер относит Так?

– Я слушаю. Внимательно слушаю. Вникаю, Гаптта Гурьевна.

Ото ее подбодрило: неожиданно почтительное обращение кому не польстит. Как бы подхлестнутая этим, нропела еще одну хвалу своему штурманцу, вспомнила затем троюродного племянника Ягнича Анатолия, который где-то там, в ГДР, во время пожара немчонка спас,- об этом факте сообщило в Кураевку командование части, в которой служил герой. Использовав сильный этот пример, женщина опять принялась за "санобработку" вертопраха, который сидит сейчас перед нею такой-то очень уж покорный да вежливый, такой печальный, что хоть икону с него пиши!

Уставился глазами в потолок, ловит, однако, кажется, не столько то, о чем она ему толкует, а, скорее, тех мошек, которые вокруг лампочки под потолком мельтешат.

– Если себя не жалко, то хоть родителей бы пожалел,- продолжала увещевать наставница.- Отец твой извелся весь, изгоревался, на человека стал непохож, а из-за кого? И матери не легче, от горя да стыда на люди боится выходить... Один ты ведь у них, единственная надежда, всем твоим прихотям потакали. Баян ли, "Ява" ли - ни в чем отказа не было. И так-то ты их отблагодарил? Родителям дни отравил, а себе? Исковеркал молодую жизнь по дурости своей. Виновных не ищи на стороне, все в тебе заключается... Хоть это-то ты понимаешь?