В этом городе, как тогда водилось во многих портовых городах, было поле, на котором паслись дикие быки, юноши упражнялись там в гибкости и ловкости, сражаясь с быками, прыгая через них и бросая в них острые копья. Минея пришла в восторг, увидев быков, и захотела испробовать свое искусство. Так я впервые увидел ее танцующей перед дикими быками, и сердце мое холодело от страха, глядя на нее, ибо никогда я не видел ничего подобного. Дикий бык страшнее всех хищников, даже страшнее слона, который спокоен, если его не трогать, рога у быка длинные и острые, как иглы, он легко протыкает ими человека или подбрасывает его высоко в воздух, а потом топчет ногами.

Минея танцевала перед быками в одном тонком платье и легко увертывалась от них, когда они, нагнув голову, с ревом бросались на нее. Ее лицо раскраснелось, она разгорячилась, сбросила серебряную сетку, придерживающую волосы, которые разметались по ветру, а танец ее был таким стремительным, что глаз не различал отдельных движений. Когда бык бросился на нее, она вскочила ему на лоб, потом, держась за рога, закружила в воздухе ногами и встала на спине быка. Я смотрел на нее, и это, вероятно, подогревало ее смелость, она выделывала такие номера, что, расскажи мне кто-нибудь о чем-то подобном, я бы ему не поверил. Сидя на трибуне для зрителей, я смотрел на ее трюки, обливаясь холодным потом и вскакивая от волнения, так что сидевшие позади меня ругались и дергали меня за платье.

Когда она вернулась с поля, зрители восторженно ее приветствовали, надели ей на шею венки из цветов, а юноши подарили удивительную чашу с черными и красными фигурами быков. Все говорили: «Такого мы никогда не видели». Бывавшие на Крите капитаны сказали, выдыхая пивные пары: «Вряд ли и на Крите найдутся равные ей танцовщицы». Но Минея подошла ко мне, ее легкое платье было мокро от пота. Она прильнула ко мне всем своим тонким телом, и каждый ее мускул дрожал от перенапряжения и гордости.

– Я никогда не видел никого, похожего на тебя, – сказал я ей, но на сердце у меня было тяжело – видя, как она танцует перед быками, я понял, что они словно наваждение отделяют ее от меня.

Вскоре после этого в гавань вошло судно с Крита, оно было ни слишком большим, ни слишком маленьким, капитан имел приятный вид и говорил на родном языке Минеи. Поэтому она сказала:

– Это судно надежно доставит меня на родину к моему богу так что теперь ты, наверное, расстанешься со мной и с радостью избавишься от меня, ведь я доставила тебе столько хлопот и неприятностей.

Но я ответил:

– Ты хорошо знаешь, Минея, что я отправлюсь за тобой на Крит.

Она смотрела на меня, и глаза ее были словно море в лунную ночь, она накрасила губы, а брови казались тоненькими черными ниточками, и она сказала:

– Не понимаю, Синухе, почему ты хочешь следовать за мной, ведь судно надежно доставит меня на родину, и со мной больше не может случиться ничего плохого.

– Ты знаешь это так же хорошо, как я, Минея, – отвечал я ей.

Тогда она вложила свои крепкие длинные пальцы в мою руку, вздохнула и сказала:

– Я так много испытала с тобой, Синухе, и увидела столько разных народов, что родина превратилась в моих воспоминаниях в далекий прекрасный сон, и я уже не так тоскую о своем боге, как прежде. Поэтому я и откладывала отъезд всякими пустыми отговорками, но, танцуя перед быками, снова поняла, что умру, если ты возьмешь меня.

– Да, да, да, об этом мы уже давно договорились, – заверил я ее, – я не собираюсь брать тебя – это не стоит того, чтобы ты разгневала твоего бога. Как говорил Каптах, любая рабыня может дать мне то, в чем ты отказываешь, и в этом не будет никакой разницы.

Тогда глаза ее сверкнули зеленью, как у дикой кошки во тьме, она всадила ногти в мою ладонь и сказала:

– Сейчас же убирайся к этим рабыням, мне противно тебя видеть. Беги к грязным портовым девкам, раз тебе так хочется, но после этого не показывайся мне на глаза, а не то я выпущу из тебя кровь твоим же ножом. Ты тоже можешь обходиться без того, без чего обхожусь я.

Я улыбнулся, поддразнивая ее:

– Мне не запрещал этого ни один бог.

– Я тебе не запрещаю, но только посмей после этого явиться ко мне, – вспыхнула она, и я успокоил ее:

– Не волнуйся, Минея, мне до смерти надоело то, о чем ты говоришь, нет ничего более скучного, чем веселиться с женщиной, испытав это, я потерял охоту к таким радостям на всю жизнь.

Она снова вспылила и сказала:

– Твои речи глубоко оскорбляют во мне женщину, и я уверена, что вряд ли прискучила бы тебе, если бы это случилось.

Как я ни старался, я так и не сумел сказать ей ничего такого, чем бы она была довольна, ночью она не легла рядом со мной, как прежде, а взяла свой коврик, ушла в другую комнату и накрылась с головой, будто спит.

Тогда я позвал ее, спрашивая с упреком:

– Почему ты больше не согреваешь меня, Минея, ведь ты моложе меня, а ночи холодные, я весь дрожу от стужи на своей циновке.

– Ты говоришь неправду, – возразила она, – я просто задыхаюсь от жары, а если тебе холодно, попроси, чтобы принесли жаровю или уложи рядом с собой кошку, и не мешай мне больше.