Она вынашивается в утробе своей "матери", вынашивается не один день и даже не месяц, вынашивается, чтобы в один прекрасный момент расправить белоснежные крылья и... И вот она летит, сначала робко, неумело, потом взлетает все выше и выше и вот уже собравшиеся внизу люди тычут в нее пальцем, шепчут ее имя, умирают за нее, сражаясь с несправедливостью. Конечно найдутся и такие, которые будут швырять в нее палки и камни, да только куда им. Высоко летит идея камнем ее не сшибешь. Ее сшибут другие, доброжелатели, которые вспомнят про того обычного человека, который ее породил. Доброжелатели, конечно из лучших побуждений, прилепят к идее того грязного и невзрачного, станут обмазывать эту идею грязью, в полной уверенности что делают благо. И вот идея уже не та белая высоко парящая птица, она опускается ниже, ниже и застывает где-то посередине. Она еще летит, но теперь в нее можно зашвырнуть палкой, камнем и докинуть, и если не сшибить, то ударить и вполне заслуженно.

Это было бы приятно, подумал Стас, если бы его имя не забыли, боготворили, связали с идеей, но тогда идея погибнет, или помельчает, снизится. Нет, лучше помереть безвестным, чем обмарать такое чистое, светлое, которое придумывает не грязный человек, а чистая душа человеческая.

Стас вдруг подскочил, боясь потерять мысль, подбежал к столу, схватил клочок бумаги и ручку, быстро зачирикал, оставляя черные закорючки на белом листе:

"Мы боролись за идею, Верили в нее мы свято, Мы хотели побыстрее Рай построить вам, ребята."

Стас задумался, дописал:

"Чтобы каждый жил спокойно, Чтоб другим жить не мешал, Чтобы жизнь была достойной"

А что дальше? нужно коротко и хлестко, а слов нет. Стас остервенело зачиркал последние три строчки, начал заново:

"Чтоб в людей мы превратились, Извиняюсь, из блядей"

Нет, не то! Совсем не то! Он снова и снова терзал листок, впивался зубами в обгрызанную ручку. Он то писал, то зачеркивал, то сидел и тупо смотрел на лист, стараясь подобрать слова, но стихи оказались не его стихией, быть может потому, что он был тем самым обычным грязным человеком, а для того, что бы писать стихи, нужно быть чище? Стас отбросил листок, на котором осталось лишь несколько строчек. И расстроенно всадил ручку в стол.

В дверь постучали и через мгновение в комнату вошел Иван Иванович с бутылкой в одной руке и штопором и двумя бокалами - в другой:

– Что ты делаешь?

– Стихи пишу, - буркнул Стас.

– Какие стихи?
– любезно поинтересовался Иван Иванович.

– Эпитафию, - зло усмехнулся Стас.

– Шутишь? Ну-ну. Давай-ка лучше выпьем, мой мальчик. Выпьем за нашу победу, - Иван Иванович с чавкающим щелчком вытянул пробку из бутылки, разлил вино в два бокала.

– За нашу победу!
– повторил он протягивая бокал.

– За мою победу, - сухо поправил Стас.

– Да ла-адно, - протянул Иван Иванович, смакуя золотистое вино.
– За нашу. Формально победил ты, но мы-то знаем, кто стоит за твоей победой.

– Кто?

– Не знаешь? Если бы не я, тебе бы и теперь гнить в какой-нибудь подворотне, а то и вообще помер бы давно.

– Если бы не вы, я бы и сам перевернул здесь все. У меня была цель и...

– Да ничего у тебя не было, - разозлился Иван Иванович.
– Цель у него была! Ха-ха! А кто преподнес тебе эту цель на блюдечке? Я. Изначально все это затеял я. Я разработал этот грандиозный план, я начал его реализовывать. Знаешь когда? Да тебя тогда еще и на свете-то не было. Я вычислил местонахождение твоего папаши, я запустил машину, которая потом с радостью и совершенно самостоятельно принялась уничтожать не прошедших регистрацию. Я навел силовиков на ту лесную деревеньку, в которой ты родился. Я сохранил тебе жизнь и я отомстил тем, кто убил твоих родителей. Это не пустые слова: из тех барбосов, что сравняли с землей твою деревушку, ни одного не осталось в живых. А как ты думаешь, кто уберегал тебя от больших бед, когда ты пробирался в столицу? И здесь я возвел тебя до таких высот, что... Ты что?

– Ничего, - спокойно ответил Стас. От него повеяло нечеловеческой угрозой.
– Просто смотрю. Запоминаю.

– Чего?

– Вас. Мы с вами больше не встретимся, я так думаю. У меня была цель, когда я пробирался в Москву через всю страну, не знающую ко мне жалости. Эта цель не имела ничего общего с тем, что навязали мне вы. И хотя я и не жалею, что ввязался в эту авантюру, ведь я многого добился, но цель моя никуда не ушла, она осталась со мной, и теперь я как никогда близок к ней.

Стас достал из кармана пистолет, вытащил из другого маленькие, безобидные на вид, пульки и принялся заряжать обойму.

– Ты что это?
– почти безразлично поинтересовался Иван Иванович, но голос его все же дрогнул.

– Ничего, просто сейчас убью тебя и все.

Человек виновный в смерти моих родителей, моей деревни, не должен жить, - он вставил обойму в пистолет, повернул предохранитель.

– Ты что?
– Иван Иванович побледнел.
– Ты что, поверил? Да я же шутил, ха-ха. Видишь, я смеюсь, это шутка. Я тут не причем, я просто цену себе набивал.

– Ага, врите-врите. То, что вы говорили, не имело для меня никакого значения. Я и без вас все знал.

– Что значит "все"? Это же шутка!

– Да ладно, ваш компьютер рассказал мне тоже самое, да еще и много чего сверху надбавил. Это тоже была шутка?

Хорошо бы, да вот только компьютеры шутить не умеют.

Стас поднял пистолет, Иван Иванович тупо смотрел в черный зрачок дула.

– Ты откуда пистолет взял? Они же все регистрируются.

– А мне-то что до этой регистрации, я человек свободный.