Я сглатываю, моё сердце по непонятной для меня причине раздувается от её слов. От её интереса ко мне.

— Вот что я тебе скажу… Я принесу нам ещё чаю, а когда вернусь, ты сможешь задать мне несколько вопросов, хорошо?

Она улыбается мне.

— Любых вопросов?

— Я не обещаю ответить на все, — говорю я. — Но ты можешь спросить.

Я оставляю её на минутку, иду на кухню, чтобы снять ещё тёплый чайник с плиты и добавить воду в наши кружки. Не знаю, почему я решил ответить ей на несколько вопросов, но, может быть, это потому, что я хочу, чтобы она узнала меня. Не всё обо мне, конечно. Не то, кто я есть на самом деле. Не то, чей я сын. Но она всё равно пробудет здесь ещё пару недель. Я не виню её за то, что она хочет получить несколько ответов от хозяина.

Когда я снова сажусь, я кладу её ноги обратно себе на колени и выжидающе смотрю на неё.

— Что ты хочешь знать?

— Ладно, во-первых, почему вы с мамой переехали сюда?

Я глубоко вздыхаю.

— После того как моего отца не стало, моя мама не чувствовала себя комфортно, живя одна в городе. Мы переехали сюда, чтобы быть с моим дедушкой.

— Она не хотела снова выходить замуж?

— На самом деле это был не вариант.

Я вижу, что ей любопытно, но она не хватается за этот ответ, и я благодарен.

— Почему твой дедушка всю жизнь жил здесь?

— Он… разочаровался в обществе после войны во Вьетнаме. Когда он вернулся, с ним плохо обращались. И, ну…

Я слегка усмехаюсь, вспоминая яростно независимую натуру дедушки.

— Он не хотел, чтобы ему указывали, что делать. Полагаю, он хотел быть… свободным. Он хотел пространства и покоя. Он нашёл это здесь.

— Я понимаю, — медленно произносит она, не сводя с меня глаз. — После смерти Джема, я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Это… людям трудно это понять, не так ли? Они хотят помочь. Они хотят быть рядом с тобой. Но иногда всё, что вам нужно, это — тишина. Пространство и покой. И время.

Я тянусь за своей кружкой и делаю глоток чаю, молча соглашаясь с ней.

— Когда умер твой дедушка? — спрашивает она.

— Десять лет назад.

— И ты остался здесь? Ты не хотел переехать в город?

Я пожимаю плечами.

— На самом деле, нет. У меня здесь есть всё, что мне нужно.

— Ну, не всё, — быстро говорит она, возможно, больше для себя, чем для меня.

Когда я смотрю на неё поверх края своей чашки, я вижу два красных пятна на её щеках.

— Чего мне не хватает?

— Ну, эм…

Она тихо смеётся, отводя глаза.

— Я имею в виду… — она прочищает горло. — Компанию?

— У меня есть Энни и девочки.

— Эм… — она снова хихикает. — Это не то, что я имела в виду.

Она делает глубокий вдох.

— Я имею в виду… девушка. Жена? Если только…

Она поднимает голову.

— Если только что?

— Если только ты этого не хочешь.

Мы смотрим друг на друга, на мгновение зашедшие в тупик. Наконец я отвожу взгляд. Легче лгать, когда ты не смотришь кому-то в глаза.

— Я доволен тем, как обстоят дела.

— Но ты так…

Моя шея резко дергается.

— Так что?

Она делает глубокий вдох, задерживает дыхание, затем отпускает его.

— Разве тебе не одиноко, Кэсс?

Я пожимаю плечами, глядя на Катадин, в то время как заходящее солнце окрашивает небо пурпуром и золотом. Я расстраиваюсь, потому что её вопросы слишком близки к истине, а я плохой лжец.

— Наверное, я просто не очень общительный человек.

— Но…

— Но что? Мне никто не нужен! — рявкаю я, напряжение от лжи ей и разговоров о моём прошлом наконец-то прорывается наружу.

Я тут же извиняюсь за крик. Я могу чувствовать её боль и разочарование, такие ужасные, повисшие в воздухе между нами, хотя я и не смотрю на неё. Я задерживаю дыхание и говорю себе, что так будет лучше. Чем меньше разговоров будет о моём прошлом, тем лучше будет для нас обоих.

После долгого молчания она снова говорит.

— Как ты думаешь, когда я буду готова вернуться домой?

Её вопрос пронзает моё сердце как горячий острый нож. Мгновение я позволяю ему кровоточить, прежде чем ответить.

— Ты хорошо поправляешься. Я смогу снять швы в эти выходные, — отвечаю я. — Но единственный выход отсюда — это идти пешком или ехать на квадроцикле более четырёх миль по пересечённой местности. В любом случае, тебе понадобиться ещё неделя или две, чтобы эти порезы зажили.

— Значит, ещё две-три недели, — тихо говорит она.

Её голос такой грустный, что я ничего не могу с собой поделать. Я поворачиваюсь к ней лицом. Наполненными слезами глазами она смотрит на меня в ответ, и мне так больно, что я расстроил её, что я практически не знаю, как это вынести.