Я знаю, что это может быть единственный шанс, который я когда-либо получу, чтобы испытать то, что она предлагает, и моя кровь бурлит, а тело твердеет от этой идеи.

Она подошла опасно близко, предлагая мне что-то, что я, возможно, действительно смогу принять — физическую близость без всяких условий с истекающим сроком действия.

Никаких обязательств.

Ни брака, ни детей, ни вечности.

Никаких шансов заразить мир генами моего отца.

Не осознавая этого, она даёт мне возможность любить её, не нарушая моих обещаний.

Надрез. Надрез. Надрез. Надрез. Надрез.

Я разрезаю последний шов, затем кладу ножницы на стол.

— Ты понимаешь, о чём я говорю? — спрашивает она, сидя ко мне спиной, её голос звучит робко и низко. — Ты понимаешь, чего я хочу… что я предлагаю?

— Мм-хм, — мямлю я, удивляясь, что вообще могу издать хоть какой-то звук.

— Ты тоже этого хочешь?

Я вытаскиваю последний стежок, затем кладу пинцет рядом с ножницами на стол, задевая запястьем её голое бедро, когда убираю его. Я смотрю на её конский хвост, на затылок, мои глаза скользят вниз по скомканной футболке и останавливаются на её коже. Она белая и мягкая поверх пояса шорт, и я знаю, что если скажу «да», то буду иметь право прикоснуться к ней, изучить контуры её тела, любить её. Может, этого мне хватит на всю жизнь.

Она выдыхает, произнося моё имя вместе с выдохом:

— Кэсс. Пожалуйста, ответь.

Моё сердце колотится.

Я втягиваю воздух и задерживаю его, как мне кажется, на целую вечность.

— Да, — слышу я свой ответ, позволяя своему лбу опуститься на её затылок в знак капитуляции. — Я тоже этого хочу.

Глава 23

Бринн

Я тоже этого хочу.

В одно мгновение мой мир обрёл такой цвет, которого у него никогда не было раньше.

Я не знаю, откуда пришло моё предложение, но моё стремление к нему — моё низменное желание к нему — бурлило в течение многих дней и оно больше не будет отвергнуто — свершившийся факт.

Я солгала ему, когда сказала, что мы вычеркнем чувства из уравнения, потому что я уже влюбляюсь в него. Но я готова держать эти чувства при себе, если это означает, что мы будем принадлежать друг другу физически в течение следующих двух недель. Я буду любить его, прикасаясь к нему, целуя его, разговаривая с ним. Но я заставлю себя не говорить о своих чувствах, как бы сильны они не были.

И как я оставлю его в конце? После того, как я узнаю тепло его тела, накрывающее моё? Его жар между моих бёдер? То, как у него перехватит дыхание, когда я выгнусь ему навстречу, как мои внутренние мышцы обхватят его член, словно перчатка, в самый первый раз в его жизни?

Я не знаю.

Но я сделаю это. Сделаю, потому что обещала. Сделаю это, потому что хочу этого больше, чем боюсь нашего неизбежного прощания. И я сделаю это, потому что у меня есть чувство, что он будет настаивать на этом.

Я тоже этого хочу.

Я понятия не имею, как это будет работать, когда действительно всё начнётся.

Что, если он сию же секунду потянется ко мне и отнесёт в свою постель? Скажет мне раздеться, чтобы он мог похоронить себя внутри меня? Готова ли я? Потому что в тот момент я говорила о довольно большой долбанной игре, и он согласился играть.

Я так нервничаю, когда он сидит позади меня, что едва могу дышать. Я чувствую его силу — тепло его лба на моей шее, когда опускаю край футболки и позволяю ей упасть на мои заклеенные раны. Я осознаю каждый свой вздох, как поднимается и опускается моя грудь, следуя за наполненностью и пустотой моих лёгких. Я также ощущаю его дыхание на шее — оно короткое, поверхностное и прерывистое, от него у меня кружится голова.

Он хочет меня так же сильно, как и я его.

Пожалуйста, пусть этого будет достаточно.

— Мы могли бы… — его голос скрипучий, хриплый и низкий, и я закрываю глаза, ожидая услышать его предложение, часть меня боится, хотя я сделаю всё, что он попросит — …посмотреть этот фильм сейчас… если ты хочешь.

Короткий смешок срывается с моих губ. Это звук облегчения и радости. Как бы сильно я не хотела Кэссиди, возможно, я не готова прыгнуть с ним в постель сегодня вечером. Оказывается, мне нужно немного ухаживаний, несмотря на мои смелые слова.

— Д-да! — говорю я, снова смеясь, когда он поднимает голову, и смотрю на него через плечо.

Его глаза темнеют, и он облизывает губы, но, если я не ошибаюсь, уголки рта растягивает лёгкая улыбка.

— «Площадка», верно?

Я киваю.

— Угу. Да. Звучит хорошо.

— Как насчёт того, эм, чтобы ты приготовила нам попкорн, пока я всё устанавливаю?

— Попкорн? В самом деле?

— Разве люди до сих пор не едят попкорн, когда смотрят кино?

— Конечно, — говорю я, понимая, что это то, что он, вероятно, помнит из своей короткой жизни в городе.