— Бринн… Бринн… Бринн… — бормочет он, чувствую его дыхание, когда он целует моё горло.

Я тихонько смеюсь, прижимаясь губами к его шее, прежде чем наклониться, чтобы посмотреть ему в глаза.

Они завороженные и нежные, переживающие что-то столь прекрасное, столь необъяснимое, что всё, что я могу делать, это смотреть в ответ. Всё, на что я могу надеяться, это то, что он будет смотреть на меня так каждый день в течение следующих двух недель, чтобы, когда я вернусь в свой одинокий дом, я помнила, какого это — быть любимой Кэссиди.

— Теперь у тебя был твой первый поцелуй, — говорю я, улыбаясь его гладким, пухлым губам.

— И я никогда его не забуду, — говорит он, но его тон отличается от моего — менее игривый, больше похожий на клятву, как будто он обещает мне что-то важное.

Внезапно меня охватывает смущение, когда я осознаю, что оседлала его колени, прижимаясь своей грудью к его с твёрдыми, как камень, бисерными сосками, впивающимися в его тело. Я наклоняюсь влево и позволяю гравитации притянуть мою ногу назад, садясь обратно на диван и устраиваясь на той его стороне, где я смотрела фильм, прежде чем мы увлеклись.

— Ты сегодня спишь в моей постели? — спрашиваю я его, пока пялюсь в экран.

— Нет.

Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на него, и он смотрит на меня сверху вниз, указывая на заметную выпуклость под молнией его джинсов.

— У меня нет самоконтроля с тобой, Бринн. Я хочу всё и сейчас.

Я уже собираюсь сказать ему, что меня это устраивает, когда он продолжает говорить.

— Но я не хочу, чтобы ты забеременела, и у меня нет… защиты.

Часть меня шокирована тем, что он знает о презервативах. Я не знаю почему, потому что я уверена, что его мама или дедушка научили его основам полового воспитания, но всё же… меня удивляет, что он должен быть таким внимательным.

— Ты мог бы выйти, — предлагаю я, мгновенно смущаясь от этих слов, потому что они звучат так отчаянно в моих ушах.

— Нет, — говорит он, качая головой и отводя от меня взгляд, обратно на кино. Его челюсть сжата, а лицо вытянуто, как будто он сердится на меня или испытывает какой-то серьёзный дискомфорт. — Это не выход.

Я киваю, желая уважать его решение, несмотря на боль между ног. Я чувствовала, как он прижимается ко мне, толстый и твёрдый, когда я сидела на нём верхом.

Практическая сторона моего мозга напоминает мне, что я ни с кем не была после Джема, и то, что ждёт меня за молнией джинсов Кэссиди, не кажется мне средним размером. Может быть, несколько дней, чтобы поближе познакомиться, не такая уж плохая идея, в конце концов.

Тем не менее, я чувствую себя немного обделённой, поэтому скрещиваю руки на груди и раздражённо перевожу дыхание, в то время как мы сидим бок о бок, разгорячённые и обеспокоенные, делая вид, что смотрим фильм.

— Бринн.

— Хмм?

— Я сказал, что не собираюсь спать с тобой сегодня.

— Я слышала тебя.

— Но, ангел…

Я смотрю на него, потому что то, как он называет меня ангелом, заставляет меня хотеть немного умереть, это так почтительно и нежно.

— Что?

— Я планирую целовать тебя, пока этот фильм не закончится.

Мой рот открывается буквой «О», и я смотрю на него, когда он просовывает руки мне под мышки и тянет меня обратно к себе на колени, баюкая там.

— Какие-нибудь возражения? — спрашивает он, глядя мне в глаза, в то время как его губы приближаются.

— Ни одного, — вздыхаю я, позволяя моему Кэссу делать со мной то, что он хочет.

Глава 24

Кэссиди

Что бы я ни думал о том, каково это — целоваться с женщиной, всё это разлетелось вдребезги от двух ночей с Бринн, сидящей на моих коленях на диване, пока мы пожирали рты друг друга, наши тела прижимались друг к другу, а наше дыхание смешивалось.

Теперь она принадлежит мне в том смысле, который я никак не могу понять. Она владеет частью меня, которая уже исчезла, которую я никогда не смогу вернуть обратно.

Исследуя сладкие, мягкие уголки её рта, в то время как её пальцы впиваются в мою голову, я заявляю права на неё и одновременно сдаюсь ей на милость.

Всё — это Бринн.

И я пристрастился ко всему.

Она воздух. И вода. Улыбки и тихие вздохи, когда она засыпает в моих объятиях. Она жар и тепло. Она обещание и надежда. Она — нормальность, компания и мой временный оберег против одиночества. Она движется подобно воздуху или тьме, окружая меня, внутри меня, поглощая мир. И всё же она принадлежит мне по-особому, интимно. Она — всё, чего я хочу, чего не могу иметь, всё более и более необходимая для выживания, а это значит, что это уничтожит меня, когда я её отпущу. Я знаю это. И всё же, я не могу замедлиться или взять меньше.