– Пройдемся, Фрэнк?

– Раз нам по пути – конечно, – ответил тот, беря герцога под руку. – По Брок-Стрит и через Серкус будет короче.

Некоторое время они шли молча. Минуя стоявшего у дверей лакея, Фортескью добродушно пожелал ему доброй ночи и получил порядком подпитой ответ. Герцог не сказал ничего. Фрэнк внимательно вгляделся в его лицо.

– Вам сегодня везло, Трейси.

– Немного. Я надеялся, что смогу целиком вернуть проигрыши прошлой недели.

– Наверное, у вас долги?

– Похоже на то.

– Большие?

– Милый мой, я понятия не имею – и не хочу! Пожалуйста, не надо проповеди!

– Не будет. По этому поводу я уже сказал все, что мог.

– И не раз.

– Да, много раз. И это на вас не оказало никакого действия – словно я и не говорил.

– Еще меньшее.

– Наверное. Мне жаль, что вы такой – ведь где-то в вас таится доброе, Трейси.

– Что за причудливая логика привела вас к этому умозаключению?

– Ну, – со смехом сказал Фортескью, – в самых плохих людях, как правило, остается что-то хорошее. Этим и руководствуюсь, ну и вашим добрым отношением ко мне.

– Было бы интересно узнать, когда это я был к вам добр – если не считать того раза, когда мне пришлось научить вас не соваться в мои дела.

– Я не имел в виду того случая, – последовал сухой ответ. – Я расцениваю его иначе. Я говорил о благих намерениях.

– Сильнее, чем этими словами, себя не осудишь, – спокойно заметил его милость. – Но мы отклонились от темы. Когда я был к вам добр?

– Вы прекрасно знаете. Когда вытащили меня из этой отвратительной долговой ямы.

– Теперь вспомнил. Да, это действительно был добрый поступок. Интересно, почему я его совершил?

– Вот и я хотел бы знать.

– Надо полагать, я испытывал к вам некую приязнь. Определенно, я не сделал бы такого больше ни для кого.

– Даже для собственного брата! – резко сказал Фрэнк.

Они пересекли Серкус и шли теперь по Гей-Стрит.

– Для него в последнюю очередь, – флегматично отозвался герцог. – Вы вспомнили трагедию, которую разыграл Эндрю? Забавно, правда?

– Несомненно, такою вы ее и увидели.

– Да. И хотел растянуть удовольствие, но мой досточтимый зять пришел на помощь этому юному глупцу.

– А вы бы ему помогли?

– Боюсь, что в конце концов помог бы.

– По-моему, у вас что-то с головой! – воскликнул Фортескью. – Я не могу понять вашего странного поведения.

– Мы, Бельмануары все полусумасшедшие, – нежно отозвался Трейси, – но, боюсь, что я – так просто «средоточие зла».

– Я отказываюсь в это верить! Вы показали, что можете быть другим! Вы же не пытаетесь отыграть у меня все мое имущество – так почему же вы так поступаете со всеми юными неудачниками?

– Видите ли, ваше имущество столь невелико…– попытался оправдаться герцог.

– И не издевайтесь надо мной так отвратительно! Почему?

– Потому что мне почти никогда этого не хотелось. Вы мне нравитесь.

– Гром и молния! Но вам же должен нравиться кто-то еще, кроме меня!

– Что-то не припомню. Да и то, не сказать, чтоб боготворил землю, по которой вы ступаете. Но мысли о моих братьях вызывают у меня отвращение. Я любил немало женщин и, несомненно, буду любить еще многих…

– Нет, Трейси, – прервал его Фортескью, – вы никогда в жизни не любили женщины. Это бы могло вас спасти. Я говорю не о плотской страсти, которой вы предаетесь, а о настоящей любви. Ради Бога, Бель-мануар, ведите пристойную жизнь!

– Пожалуйста, не расстраивайтесь, Фрэнк. Я этого не стою.

– Я считаю, что стоите. Я не могу не думать, что если бы вас любили в детстве… Ваша мать…

– Вы когда-нибудь видели мою мать? – лениво осведомился его милость.

– Нет. Но…

– А сестру мою видели?

– Э-э… да…

– В ярости?

– Право, я…

– Потому что если вы видели ее, вы видели и мою мать. Только она была еще в десять раз более несдержанной. Право, милая компания собиралась у нас дома!

– Я понимаю.

– Боже! Да вы уж не жалеете ли меня? – презрительно воскликнул Трейси.

– Жалею. Это нахальство с моей стороны?

– Милый мой Фрэнк, когда я начну себя жалеть, тогда и вам можно будет. А пока…

– Когда придет этот день, я вас больше жалеть не буду.