Шрифт:
Она подала ему руку, опустив глаза. И он и Марлинг поцеловали тонкие пальчики. Хью перебросился с Рупертом парой шуток, и они ушли.
– Ты будешь обедать дома, Джастин? – спросила миледи. – Мне надо переодеться и приказать заложить коляску.
– Я составлю моей малютке компанию за обедом, – ответил Эйвон, – а потом она отправится спать. А ты, Руперт?
– Нет, я ухожу сейчас. У меня дельце к д'Анво. Пошли, Фан!
Они вместе покинули гостиную. Эйвон подошел к кушетке, на которой сидела Леони, и легонько подергал ее локон.
– Дитя, ты странно молчалива.
– Я все думаю, – ответила она.
– О чем, mа mie?
– Не скажу, монсеньор! – Леони улыбнулась. – Давайте… давайте поиграем в пикет до обеда!
И они сели играть в пикет. Вскоре вошла попрощаться леди Фанни и тут же удалилась, потребовав, чтобы Леони легла сразу же после обеда. Она поцеловала Леони и несколько удивилась, когда та вдруг нежно ее обняла. Руперт уехал с Фанни, и Леони осталась наедине с герцогом.
– Все уехали, – сказала она непонятным тоном.
– Да, дитя. И что? – Его светлость сдавал карты легким движением руки.
– Ничего, монсеньор. Я сегодня какая-то глупенькая.
Они играли, пока не подали обед, а тогда прошли в парадную столовую и сели рядом за стол. Эйвон вскоре отослал лакеев, и Леони облегченно вздохнула.
– Так хорошо! Мы опять вдвоем, как прежде. А Руперт сегодня снова много проиграет?
– Будем уповать, что нет, малютка. Но утром его лицо тебе сразу все скажет.
Она не ответила, а нагнулась над пирожным и не поглядела на его светлость.
– Ты ешь слишком много пирожных, mа fille, – сказал он. – Неудивительно, что ты стала такой бледной.
– Видите ли, монсеньор, пока вы не купили меня у Жана, я пирожных даже не пробовала.
– Я знаю, дитя.
– Ну, и теперь я их ем слишком много, – призналась она. – Монсеньор, я очень рада, что сегодня вечером мы одни.
– Ты мне льстишь! – Он поклонился.
– Нет. С тех пор как мы приехали в Париж, мы почти никогда не оставались вдвоем: а мне так хотелось – много-много раз! – поблагодарить вас за вашу доброту ко мне.
Он сдвинул брови, глядя на грецкий орех, который собирался расколоть.
– Я делал это для собственного удовольствия, малютка. Мне кажется, я говорил тебе, что я вовсе не сказочный герой.
– И вам доставило удовольствие сделать меня своей воспитанницей?
– Как же иначе, mа fille? Если бы нет, я бы этого не сделал.
– Я все время была очень счастлива, монсеньор.
– Если так, то очень хорошо, – сказал герцог. Она встала и положила салфетку.
– Я совсем устала. Надеюсь, Руперт сегодня выиграет. И вы тоже.
– Я всегда выигрываю, дитя. – Он открыл перед ней дверь и проводил ее до лестницы. – Желаю тебе хороших снов, mа fille.
Внезапно она упала на одно колено, прижала его руку к губам и отпустила не сразу.
– Merci, Monseigneur. Bonne nuit! [169] – сказала она прерывающимся голосом, встала и убежала вверх по лестнице к себе в спальню.
Там ее ждала горничная, вне себя от волнения, Леони тщательно закрыла дверь, прошла мимо девушки, бросилась на кровать и разрыдалась так, словно у нее разрывалось сердце. Горничная хлопотала возле нее, успокаивая, утешая.
169
Спасибо, монсеньор. Спокойной ночи! (фр.)
– Ах, мадемуазель, почему вы хотите уехать тайком? И мы правда убежим сегодня ночью?
Внизу хлопнула большая входная дверь. Леони прижала ладони к глазам.
– Ушел! Ушел! Ах, монсеньор, монсеньор… – Она лежала, стараясь справиться с рыданиями, и наконец встала, уже спокойная, решительная, и обернулась к горничной.
– Дорожная карета, Мари?
– Да, мадемуазель. Я наняла ее утром, и через час она будет ждать нас на углу. Но это обошлось почти во все шестьсот франков, мадемуазель, и кучер не хотел выезжать так поздно. Он сказал, что эдак мы доедем только до Шартра.
– Не важно. Денег у меня осталось еще достаточно, чтобы уплатить за все. Принеси мне бумагу и чернила. И ты уверена… совсем уверена, что хочешь поехать со мной?
– Ну да, мадемуазель, – поспешила сказать горничная. – Его светлость прогневается на меня, если я оставлю вас одну.
Леони тоскливо посмотрела на нее.
– Но я же говорю тебе, что мы больше никогда, никогда его не увидим!
Мари скептически покачала головой, но сказала только, что твердо решила поехать с мадемуазель. Потом она принесла бумагу и чернила, и Леони села писать прощальные письма.