Странно, но в этот раз первым заговорил Плутон, который чуть улыбнулся, и дернул плечом, затянутым в свою черную водолазку:

– Сапфир имеет в виду форму моей одежды.

– Ага, отлично. Это все объясняет, - сухо и мрачно отозвалась я не без доли язвительности, видя, как губы мужчины дрогнули в улыбке, когда он снял с себя маску, закрывающую пол-лица.

– Такую форму носит особый вид охраны в лабораториях, которые задействованы в тех отсеках, где идет работа именно со зверолюдьми. Не думаю, что ты видела их, когда бывала там.

Я просто забыла, как моргать, вылупившись на обоих мужчин, которые кивнули почти синхронно.

– Только их маски закрывают все лицо на тот случай, если будет применен особый газ, от которого мы вырубаемся и становимся бессильными, - тихо добавил Сапфир.

Я долго пыталась понять в каком русле мне думать сейчас, и каким образом униформа мучителей зверей оказалась на самих зверях. Самым логичным было то, что они ее украли, когда угробили пару-тройку таких охранников.

Но тогда вопрос оставался в том, для чего именно она понадобилась им…

– А охота? – подняла я ресницы на Сапфира, давая понять, что несмотря на свое состояние я не забыла совершенно ничего, и намерена теперь докапываться до самой сути, чего бы это не стоило. Потому что едва ли мне могло стать хуже, чем было сейчас!

– Меня использовали для диверсий и устранения некоторых личностей, неугодных администрации лаборатории, - тихо отозвался Франки, глядя в мои глаза так, словно не был уверен, что я смогу, верно, расценить услышанное.

– Вроде наемного убийцы?

– Да.

Разве это не было логичным, учитывая все возможности этого создания?

Зачем армия и отряд головорезов, когда он может сделать все один - быстро, тихо и со знанием дела.

– Как они были уверены в том, что ты вернешься в лабораторию, после того как сделаешь дело?

– Изначально в меня был вживлен некий чип, с помощью которого могли контролировать не только мои передвижения, но и вырубить, если я пытался сделать что-то не так. Как правило, приходил в себя я уже в клетке, - тихо отозвался Франки, пожимая плечами, словно не рассказывал ничего страшного, а просто делился каким-то посредственными воспоминаниями, пока у меня в буквальном смысле вставали волосы дыбом от всего услышанного, потому что моя фантазия рисовала слишком ярко, красочно и ужасно каждое его слово.
– Так происходило несколько раз, а потом все поняли, что этим меня не усмирить и рано или поздно я все равно сбегу. Поэтому решили, что на меня стоит воздействовать другими методами.

– Сердце зверя, - выдохнула я с дрожью, так и не сумев забыть с какой злобой и высокомерием были сказаны эти слова тем, кого я считала отцом.

– За мое неповиновение стали убивать по одному. Беру, из тех которых содержали в лаборатории. Они приводили его к моей клетке. Показывали. Чаще всего рассказывали о том, где поймали. О семье, родителях, иногда о детях...а потом спрашивали каким способом я предпочитаю, чтобы они лишили его жизни.

Я не хотела, чтобы Франки продолжал, подавшись вперед и утыкаясь в его грудь лицом, ощущая какой непривычно холодной стала его кожа и как снова заколотилось сердце, боясь себе даже представить какие ужасы ему приходилось не только пережить самому, но и увидеть, навсегда ломая психику и веру хоть во что-то хорошее и светлое.

Они сделали из него зверя сами, посадив на цепь и каждый раз вырывая кусок сердца с каждым умершим и растерзанным Бером, который едва ли был в чем-либо виноват, кроме того, что был особенный, не такой, как люди.

Но теперь я чувствовала до глубины души, почему он стал именно таким, и откуда была в нем эта животная страсть к убийствам и причинению боли.

– …большинство из тех Беров не были даже чистокровными. Они были и в половину не такими сильными или выносливыми, жили среди людей и имели настоящие семьи. А я не мог сделать ничего, чтобы если не спасти их, то хотя бы облегчить боль…

Я тяжело сглотнула, не ожидая, что мой зверь может чувствовать настолько остро и болезненно свой род, который считал его предателем лишь потому, что тот рос среди людей, но прекрасно понимая, что он чувствовал все это время.

– Поэтому я должен вернуться в лабораторию завтра на рассвете, если не хочу, чтобы перебили всех, кого оставили ради моей приманки. В этот раз всех до одного.

Плутон, который притих и старался не смотреть на Сапфира все это время, словно не хотел его смущать, вдруг тихо выдохнул:

– Если уже всех не перебили.

Под моими ладонями, что лежали на груди Франки, сердце словно содрогнулось, сначала застыв, а затем сделав один судорожный, сильный удар и снова замерло.

– Для того, кто провел чертовски много времени в лаборатории рядом с этими упырями в халатах, ты слишком наивный, Сап,- и пусть Плутон сказал это с легкой улыбкой на губах, в нем не было и доли усмешки или попытки как-то унизить.

Наоборот, я бы сказала, что по взгляду этих обычно лукавых и наглых глаз, где-то в душе Плут понимал его как никто другой, и страшно было узнать по какой причине.