– Спасибо, – сказал он, на стуле подъехав к кассе и набрав несколько цифр. – Попозже выдам тебе чек.

Касса с громким звуком открылась, и у меня отвисла челюсть. Ящик был битком набит деньгами. Быть того не могло, чтобы салон приносил такую прибыль. Должно быть, он специально их тут хранил, чтобы выставить напоказ, но зачем? Будь он по уши влюблённым в меня мальчишкой, как в юные годы, тогда я могла бы предположить, что он хотел произвести на меня впечатление, – но ведь он даже не знал, что я окажусь поблизости.

Наверное, вид у меня был очень глупый, потому что он хитро посмотрел на меня, как бы желая сказать – ну я же тебе говорил.

Ну ладно. Значит, денег у него достаточно. Теперь, когда я перестала изумляться, как изменился этот странный эмо, я задумалась, сколько вообще денег он зарабатывает и заметит ли, если часть из них исчезнет.

Жужжание иглы вывело меня из размышлений. Что за бред. Я решила покончить с прошлым и не собиралась отступать от своего решения. К тому же я и так достаточно насолила бедолаге. Но, с другой стороны, это пошло ему только на пользу. Он стал шикарным, успешным мужчиной, настоящим сердцеедом. Может быть, для таких прошлое не играет особой роли. Прекрасное настоящее – лучшая месть, верно?

И сразу же за этой мыслью меня вновь накрыло чувство вины за содеянное. Хавьер как-то говорил мне, что я ношу свой стыд как орден почёта, потому что он означает, что кто-то другой страдает не меньше моего, а то и больше. Но Кэмден, очевидно, вообще не страдал. В отличие от меня.

– Уже уходишь, Элли? – спросил он у меня. Я посмотрела на него. Не отрывая взгляд от иголки, он двигался вдоль руки Одри. Она с ожиданием смотрела на меня, её лицо, чуть побледневшее, покрылось испариной от боли.

Я кое-как доковыляла поближе к двери и теперь стояла посреди салона, будто завороженная. Я могла уйти. Могла уехать, оставить Палм-Вэлли и поискать новую жизнь где-нибудь в другом месте. Но у меня остались последние двести долларов. Я не могла позволить себе жильё на долгий срок и еду, если собиралась уйти от дяди Джима. Мне срочно требовалась работа. И деньги.

А когда я не могла найти работу, я сама себе её придумывала.

Я осознала, что они оба смотрят на меня, ожидая ответа. Жужжание иглы гипнотизировало меня, повергало в наркотический транс. Господи, мне просто необходимо было что-то съесть.

Тебе нужно идти, сказала я себе. Нужно выйти из этой двери, сказать ему, что я не против снова увидеться, пожелать ему всего наилучшего и исчезнуть. Тебе нужно идти. Идти, пока не наделала глупостей. Пока всё не стало ещё сложнее.

– Я сегодня вечером выступаю в Палм-Спиритс, – сказал Кэмден, отведя иглу и пристально вглядываясь в татуировку. – Хочешь, заеду за тобой – скажем, в шесть.

Я моргнула.

– Что, прости? Ты выступаешь?

– Да, я же говорил. Я гитарист. У меня своя кавер-группа, называется «Чёрный чайник».

Очень интригующе.

– Помнишь, где живёт мой дядя?

– Как забыть, – ответил он и улыбнулся мне своей обезоруживающей улыбкой. Уверена, он и Одри мог растопить в лужицу. – Ну так, значит, в шесть.

Не соображая толком, что делаю, я кивнула и сказала:

– Да, до встречи.

Вышла на крыльцо, как в тумане, доплелась до машины. Было слишком жарко, солнце слишком ярко светило, и я была совершенно выведена из равновесия. Распахнула дверцу машины, чтобы вырвался затхлый воздух. Ожидая, пока она охладится, смотрела на яркий салон и думала что, чёрт возьми, со мной не так:

У меня всегда было мало друзей. Друзья представляют слишком большую опасность для афериста. В общем-то они представляют большую опасность для кого угодно. У меня и в детстве их не было. В старших классах был Кэмден, а потом – лживые друзья, на которых я его променяла. После выпускного я поняла: единственное, что я умею делать, так это воровать. Это слово рифмуется с «дрейфовать» – совпадение? Не думаю. Меня носило туда-сюда, как сухой листок, и пока я не встретила Хавьера, знать не знала, что значит привязываться к людям. У меня, конечно, были приятели, обычно такие же отщепенцы, с которыми можно было и поболтать, и повеселиться. Но не было людей, от которых в моей жизни что-то зависело. И, кроме дяди, не было никого, кто знал меня хорошей девочкой.

И вот теперь я стояла напротив дома человека, знавшего меня ещё небезнадёжной. Знавшего меня и моих родителей. Знавшего, кто я и откуда. И пригласившего меня на концерт. И я думала, во-первых, о том, смогу ли позволить себе друга, да ещё такого, которого совсем не прочь увидеть без одежды, а во-вторых, о том, сколько денег смогу у него взять, не сожрав себя за это живьём.

Было почти шесть, солнце заходило за горы Сан-Джасинто, и кухня дяди Джима понемногу становилась монохромной. Он, в видавшей виды фланелевой рубашке, стоял у раковины, скрестив руки на груди, и смотрел, как я крашусь. Я посмотрела на него поверх пудреницы.