Два месяца, прежде чем я решилась вернуться домой. Скажем так, в единственное место, которое считала домом.

Мне всегда нравилась пустыня, и при виде древовидных юкк, растущих на меловых скалистых камнях, я ощутила знакомую радость. Ту же радость, какую чувствовала, завершив очередную аферу. Такое, конечно, случалось со мной чаще, чем приезд в долину Коачелла. Аферы удавались мне хорошо. А вот быть собой удавалось гораздо хуже.

Но я выбросила всю эту ерунду из головы и завела двигатель. Кукушки-подорожники выпрыгнули из кустов мне навстречу, подняв маленькими ножками целый столб пыли, тут же осевший на морщинистый асфальт. Ни души, ни машины на много миль отсюда. Только я, и Джим Моррисон, и безграничная даль. Бесконечное небо, палящая жара, жестокое солнце, кому-то помогавшее цвести, кого-то сжигавшее. Мир, полный контрастов. Как и моя жизнь.

Под любимые хиты Calexico и музыку для сёрфа я свернула по шестьдесят второй автостраде, и наконец слева от меня показался национальный парк «Джошуа-Три». И мне пришлось остановить машину, потому что меня тошнило.

Уфф. После того как меня вывернуло наизнанку, я вернулась в машину, села на пассажирское место, прижала голову к коленям. Машина щёлкнула, остановился мотор. Я старалась глубоко дышать носом. Руки тряслись, сердце колотилось в груди, будто ища выход. Оказалось куда труднее, чем я думала. Мимо с рычанием пронеслась фура, и моя машина вздрогнула. Теперь мы обе были испуганы.

Ты сможешь, Элли, сказала я себе, и собственное имя показалось мне странным. Никто не узнает, что ты приехала в город. Тебе двадцать шесть, а не девятнадцать. Ты даже внешне изменилась. Даже твоя походка стала другой. И никто из твоих одноклассников тут не живёт. Наверняка все уехали вслед за тобой.

Я ударила по бардачку, и он раскрылся. Вынула баночку с пилюлями из кавы-кавы [1] , высыпала в рот сразу несколько. Они были лошадиного размера, но я ухитрилась проглотить их без воды. Если что-то постоянно делать, рано или поздно тело привыкнет. Пора было запомнить.

Пронеслась ещё одна машина, и мы опять затряслись. Пилюли скоро подействуют, а если нет, в бардачке лежит лоразепам [2] . Я пыталась избавиться от привычки к нему, когда она начала выходить из-под контроля, но сегодня можно было сделать исключение. Я боялась оказаться не в форме, когда увижу дядю Джима.

От адской жары бёдра прилипли к джинсам, а джинсы, в свою очередь, – к сиденью. Оторвавшись от него, я вновь пересела на водительское место. Сжала видавший виды руль так, что побелели костяшки, и вновь рванула вперёд, надеясь, что оставила страх у обочины, там же, где и непереваренный завтрак.

У дяди Джима была ферма на окраине Палм-Вэлли. Вляпавшись в очередную проблему, мы с родителями решили пожить у него. Им казалось, что переехать и начать с чистого листа – хорошая идея, хотя, на мой взгляд, дело было скорее в том, что мной заинтересовались органы опеки, а папа потерял работу в казино. Как бы то ни было, мы уехали из Галфпорта, штат Миссисипи, и перебрались на восток. Дядя Джим – мамин брат, единственный из ныне живущих моих родственников, кто ещё во мне не разочаровался. В то время он не разочаровался даже в моих родителях, вот и разрешил пожить у него.

Меня записали в местную школу, первую школу в моей жизни. Старшие классы для многих людей – тяжёлое время, но для меня эти годы были такими, словно мой язык застрял в розетке. И как будто у меня без этого было мало неприятностей, год спустя родители забыли о чистом листе и вновь взялись за своё. Они смылись, как самые настоящие беглые преступники, какими они в общем-то и были, а я осталась с дядей Джимом. Я всё отдала бы, чтобы уехать с ними, но после инцидента в Галфпорте они решили больше не давать мне шансов.

Так что мои мучения в школе продолжились, и как только они закончились, я свалила отсюда к чёртовой матери. Вернулась только один раз, в девятнадцать лет, потому что у дяди был сердечный приступ. Я была единственным близким ему членом семьи и помогала ему на ферме несколько месяцев, пока он не поправился. Потом поцеловала его в небритую щёку и сказала – пока-пока.

А теперь надеялась, что он снова примет меня в свои объятия.

Зазвенели гитарные струны – хит Calexico «Gypsy Curse» начался, когда я вырулила на главную улицу, что только добавило драматизма. Я немного поездила от витрины к витрине – город по-прежнему во многом сохранил дух пятидесятых-шестидесятых, но теперь к нему прибавился ретрошик. Все магазины выкрасили новой, яркой краской, и они стали сплошной аквамариновой, шафранной, ментоловой, кобальтовой стеной. На обочинах узких улиц росли пальмы, дорожные знаки висели над корзинами, из которых свешивались красные цветы. Всё было таким чистеньким, безмятежным и милым, что у меня заболели зубы.

Все эти магазины были мне незнакомы. Все эти лица были мне незнакомы. Сердце забилось медленнее, оцепенение прошло, руки и ноги вновь обрели чувствительность. Беспокоиться было не о чем.

Когда я уезжала из Палм-Вэлли, тут было, прямо скажем, не очень, особенно по сравнению с соседними курортами, Палм-Спрингс и Палм-Дезерт. Теперь туда стоило приехать, в особенности тем, кто хотел увидеть красивый пейзаж местности, не омрачённой курсами гольфа и высокими квартплатами. Город стал другим. Как и я.