Около четырёх солнце ушло за крышу дома, оставив запах нагретого дерева, маслянистый налёт на листьях и умиротворяющую атмосферу. Катя зажгла противомоскитные свечи и вынесла на улицу огромный начищенный старинный самовар. Аркадий и Жорж появились друг за другом и, по просьбе Кати, занялись розжигом. Поначалу они мирно справлялись с поставленной задачей, но вскоре послышалось брюзжание Жоржа, и Аркадий оставил его одного, покрутив пальцем у виска, чем рассмешил Машу. Дарья сменила босоножки на симпатичные мюли и, пыхтя сигареткой, продефилировала мимо них по тропинке вглубь сада. Маша помогла Кате выставить закуски и открыть вино, затем поднялась к Косте.

– Цапельский, ты спишь? – она заглянула в комнату, но Кости там не оказалось. Кровать была заправлена и лишь слегка примята. Крышка чемодана откинута, из розетки торчал шнур зарядки. Маша зашла к себе и села перед зеркалом, чтобы расчесать волосы.

…– Я не хочу больше об этом говорить! Мне хватило Софы…

Маша вздрогнула, услышав голос Кости. Видимо, кто-то ему ответил, но Маша не смогла распознать его собеседника, уж слишком тихо тот отвечал.

– Вот как? Это что, угроза? Просто бред какой-то! И чем она вам не угодила? Да отстаньте вы все от меня! – Костя злился.

Маша поднялась и тихо подошла к двери. Постояла, прислушиваясь к шагам в коридоре. Когда она выглянула, снаружи уже никого не было. Маша заглянула ещё раз в комнату Кости, затем зашла в общий душ на этаже, чтобы привести себя в порядок.

С улицы раздались звуки фортепиано, но Маша уже знала, что это пластинка, вставленная в граммофон. Запись была старой – шипела и немного заикалась. Экзальтированность дома и его обитателей просто ошеломляла. Одно было понятно – всё это делалось для Софьи Дмитриевны, и теперь, когда Маша познакомилась с ней и побеседовала с домоправительницей Катей, многое встало на свои места.

Внизу запахло дымком от самовара. Никаких шашлыков не предвиделось – в духовке дожидалась своего часа запечённая баранья нога с капустой и яблоками. Свет, льющийся из окон и дверей веранды, смешался с уличными и кухонными ароматами и стал похож на желтоватый сливочный крем…

Маша спустилась вниз и замерла в дверях, окутанная этим тёплым сладким эфиром. Ей захотелось раскинуть руки и нырнуть в этот свет, заполнивший гостиную. Она зажмурилась и улыбнулась, будто кошка на нагретой лужайке. Семья Цапельских была сейчас перед ней, словно на ладони. Оказывается, это так здорово смотреть на людей, не прислушиваясь к их разговорам.

Она видела Серафиму Цапельскую, которая задумчиво гладила по голове сидящего перед ней Костю. Натали – безмолвную супругу Георгия-Жоры, сидящую в тени веранды. Аркадия, отчима Кости, о чём-то оживлённо рассказывающего и подпрыгивающего на месте, отчего его соломенная шляпа то и дело съезжала на лысеющий затылок. Дарья, прислонившись спиной к стволу старой яблони, со снисходительной улыбкой смотрела на мужа, и от этого её взгляда Аркадий просто цвёл от счастья.

Жорж Цапельский, засучив рукава, пытался справиться со щепой для самовара и пропихнуть её в специальное горлышко. У него это никак не получалось, и Катя, стоявшая рядом, пыталась помочь ему, отворачивая лицо от чадящего дыма, но адвокат лишь молча злился и отмахивался, продолжая ковыряться в самоваре. Катя смеялась и вытирала платочком слезившиеся глаза…

Эти люди были так близки, так внимательны, так нежны друг с другом… Какая же она, Маша – глупая кошка – требует внимания и обижается вместо того, чтобы просто наслаждаться прекрасным днём.

После короткой паузы граммофон негромко скрипнул, и сердце Маши отозвалось, мягко сжавшись, когда раздались первые аккорды…

«Не пробуждай воспоминаний

Минувших дней, минувших дней, -

Не возродить былых желаний

В душе моей, в душе моей…»

В бедро ей что-то неожиданно и больно ткнулось, и Маша подскочила, как ужаленная. Софья Дмитриевна держала в руке палку с резным набалдашником, которой по всей видимости и пыталась расчистить себе дорогу. Стояла она вполне уверенно на своих двоих, но Маша была готова предложить ей руку или плечо, чтобы Цапельская смогла облокотиться. Софья Дмитриевна была в длинном тёмно-сиреневом платье с кружевной отделкой и лёгкой пелерине, поверх которой сверкало колье. В пару к нему в ушах качались серьги. Не хватало только веера и тощей левретки.

– Мама! – Серафима, словно почувствовав присутствие Софьи Дмитриевны, метнулась навстречу и, оттеснив Машу, взяла пожилую женщину под руку. – Ты великолепно выглядишь! Мы все тебя ждём!

Женщины медленно двинулись в сторону террасы, а Маша смотрела им вслед, всё ещё ощущая на себе неприязненный взгляд родственниц Кости.

…– Дорогая Софья Дмитриевна, королева, царица! – Жорж поднял бокал и откашлялся. – Сколько себя помню, бывать в вашем доме было для меня самой лучшей наградой. Вы и вся наша семья всегда были примером того, какой должна быть русская интеллигенция…

…Маша смотрела на Костю, который сидел рядом с Софьей Дмитриевной. Он не выглядел напряжённым, лишь немного утомлённым. Встретившись взглядом с Машей, сидящей на другом краю стола, он улыбнулся, словно извиняясь за то, что лишил её своего внимания. Маша ободряюще кивнула и тоже подняла бокал, когда все встали и отсалютовали имениннице.

Катя мягко отказалась от помощи – сама бегала за блюдами Костя сказал очень хороший тост, а Маша вдруг вспомнила о вазе, которая так и осталась стоять в её комнате. Но никто не дарил подарков, видимо, это не входило в программу застолья, и она немного успокоилась. Разговоры в основном сводились к воспоминаниям и смешным случаям, которые происходили с членами семьи, в основном, с маленьким Костиком. Софья Дмитриевна благодарила, величаво кивая головой, и сама вскоре высказалась, обращаясь к внуку: