– Я знаю одно, – сказал Рихард, – людям надо говорить правду. Тем более когда она всем известна. Тут уж скрывать ее и вовсе глупо.

– На недавно закончившемся Съезде Партии, – не меняя тона, продолжал Рубашов, – принята резолюция о тактическом отступлении. Цель маневра – избежать поражения. Съезд отметил, что в настоящее время нецелесообразно менять стратегию.

– Да ведь это же все вранье, – сказал Рихард. – В таком тоне, – оборвал его Рубашов, – я не могу продолжать разговор.

Рихард не ответил. В зале темнело, очертания херувимов и женских тел становились расплывчатыми и блекло-серыми.

– Простите, – после паузы выговорил Рихард. – Я хотел сказать, что это ошибка. Вы толкуете о «тактическом отступлении», а большинство наших лучших людей уничтожено; вы толкуете о правильной стратегии, а те, кто выжил, так испугались, что толпами переходят на сторону врагов. От ваших резолюций – там, за границей – здесь никому легче не становится.

Сумерки смазали черты его лица. Он помолчал и потом добавил:

– По-вашему, Анни тоже «отступила»? Пожалуйста, товарищ, должны же вы понять – нас тут травят, как диких зверей…

Рубашов не прерывал его. Но Рихард умолк. Сумерки сгустились в тяжелый сумрак. Рубашов потер пенсне о рукав.

– Партия не ошибается, – сказал он спокойно. – У отдельных людей – у вас, у меня – бывают ошибки. У Партии – никогда. Потому что Партия, дорогой товарищ, это не просто группа людей. Партия – это живое воплощение революционной идеи в процессе истории. Неизменно косная в своей неукоснительности, она стремится к определенной цели. И на каждом повороте ее пути остаются трупы заблудившихся и отставших. История безошибочна и неостановима. Только безусловная вера в Историю дает право пребывать в Партии.

Рихард молчал; опершись на кулаки, он не отводил взгляда от Рубашова. Немного переждав, Рубашов закончил:

– Вы скрывали наши материалы, вы зажимали нам рот. В ваших листовках каждое слово – неверно, а значит, вредоносно и пагубно. Вы писали: «Движение сломлено, поэтому сейчас все враги тирании должны объединиться». – Это заблуждение. Партия не может объединяться с умеренными. Они неоднократно предавали Движение – и будут предавать его неизменно. Тот, кто заключает с ними союз, хоронит Революцию. Вы говорили: в доме начинается пожар, с огнем должны бороться все; если мы будем спорить о методах, дом сгорит". Это заблуждение. Мы заливаем пожар водой, другие подливают в огонь масла. Поэтому, раньше чем объединяться, надо решить, чей метод правилен. Пожарным нужен холодный ум. Ярость и отчаяние – плохие советчики. Партийный курс определен точно – он, как тропа среди горных ущелий. Тот, кто сделает неверный шаг – вправо или влево, – сорвется в пропасть. На пожаре и в горах необходима устойчивость: закружилась голова – и человек погиб.

Вечерний сумрак еще уплотнился, Рубашов не видел рук Мадонны. Дважды продребезжал хриплый звонок – через четверть часа музей закрывался. Рубашов глянул на свои часы; ему оставалось произнести приговор, и на этом встреча будет закончена. Рихард, упершись локтями в колени, молча и неподвижно смотрел на Рубашова.

– Да, – сказал он после долгой паузы, – тут мне с вами спорить не приходится. – Его голос был усталым и тусклым. – Тут вы правы, что и говорить. И про узкую дорожку в горах – тоже… Только мы-то все равно разбиты. А тот, кто остался живой, – дезертирует. Может, потому, что на нашей тропке, в горах-то, было очень уж холодно. Другие – у них и музыка, и знамена, и яркие костры по ночам, чтоб погреться. Может, поэтому они и победили. А мы, хоть и на правильной дороге, да угробились.

Рубашов молчал. Он хотел узнать, не скажет ли Рихард чего-нибудь еще, а уж потом объявить окончательный приговор. Правда, приговор был предрешен – и все же Рубашов терпеливо ждал.

Темнота скрадывала мощную фигуру отодвинувшегося еще дальше Рихарда; он сидел совершенно неподвижно, его широкие плечи ссутулились, локти твердо упирались в колени, а ладони почти закрывали лицо. Рубашов не шевелился и молча ждал. У него немного ломило челюсть – видимо, разбаливался глазной зуб. Немного погодя Рихард спросил:

– Ну и что же со мной теперь будет?

Рубашов прикоснулся к зубу языком. Ему хотелось потрогать его пальцем, но он сдержался и бесстрастно сказал:

– Мне поручено сообщить вам, Рихард, что Центральный Комитет вынес постановление отныне не считать вас членом Партии.

Рихард не шевельнулся, Рубашов тоже; однако через пару минут он поднялся. Рихард вскинул голову и спросил:

– Значит, для этого-то-вы и приехали?

– В основном, да, – ответил Рубашов. Ему давно было пора уйти, но он все стоял у диванчика и ждал.

– Так что со мной будет? – повторил Рихард. Рубашов промолчал, и Рихард спросил:

– В кинобудке мне больше нельзя ночевать?

Рубашов, немного поколебавшись, ответил:

– Да, лучше не надо, Рихард.

И почти сразу же пожалел о сказанном, притом он Новее не был уверен, что Рихард правильно его поймет. Посмотрев вниз, на ссутуленную фигуру, он закончил:

– Что ж, пора. Выйдем порознь. Всего хорошего.

Рихард выпрямился, но не встал. В темноте Рубашов мог только угадывать, какие чувства выражал взгляд воспаленных, немного навыкате глаз; однако этот отчаявшийся рабочий, окутанный тяжелым вечерним сумраком, отпечатался в его сознании навсегда.